VII

Больница - то место, где, если не помрешь, так можно полежать да подумать, и много чего про свою жизнь передумаешь.
Поначалу на больничную койку меня и класть не хотели, отправляли из приемного покоя в вендиспансер, представляете: ночью к сифилитикам… Ли-Ли такой кипеж подняла! Вызвали дежурного врача, тот явился, всей своей жизнью дежурной раздраженный: "В вендиспансер без разговоров!.." - но взглянул на Ли-Ли - и меня положили. Укололи чем-то на ночь, накормили пилюлями - и я уснул.
Приснилось, будто у нас с Ли-Ли дети, две девочки лет четырех. Только не совсем две, а как бы одна, сиамские близнецы, сросшиеся боками. Я не знал, как и когда они родились, но вот они уже есть - светлые головки с кукольными кудряшками. И я безумно их, бедных, люблю, невыносимо люблю… И Ли-Ли их любит, она продает все отцовские книги по философии, редкие, из которых все досконально можно узнать про Дао, поэтому книги эти необычайно ценные и такие дорогие, что денег хватает на операцию - разделить близняшек. Мы едем куда-то заграницу, в больницу, где их смотрит дежурный доктор из приемного покоя и говорит, что сделает операцию, если мы согласны на то, чтобы из двух девочек осталась одна, на обеих не хватает материала, ручек и ножек - у них всего две ручки и две ножки на двоих… И доктор предлагает: "Выбирайте, какую…" Я с ужасом понимаю, что он предлагает, а Ли-Ли, похоже, не понимает, и плача, показывает на одну: "Эту…" - и доктор помечает другою крестиком на лбу, чтобы не перепутать… Я хватаю девочек, бросаюсь с ними убегать, мне нужны хоть и сросшиеся, но обе, как это оставить одну?! - но Ли-Ли догоняет, рыдая, вырывает их у меня и кричит: "Две - значит ни одной, выбирай!" - а я и разобрать не могу, которая из них, так они похожи и обе мои, только крестик стереть… Стираю крестик на лбу у одной, тогда у другой такой же выступает, стираю у другой - опять появляется у первой, Ли-Ли догоняет, криком заходится: "Выбирай!" - и я бегу и бегу из той больницы с близняшками на руках, скользя на разбросанных кругом скальпелях и ножах, оступаясь и боясь, что упаду - на нож, на скальпель, разрезая малышек… Так все бежал и боялся, пока не проснулся…
Палата урологии, куда меня положили, где увидел я сон и проснулся, была на четыре койки. На одной, рядом с окном, лежал дядька, трубками подключенный к громоздкому, нескладному какому-то аппарату, еще две койки пустовали, а в дверях палаты стояла медсестра с парнишкой лет семнадцати и показывала ему на свободные койки:
- Выбирай.
Она не могла вызвать у меня такой сон.
Фигурка медсестры, маленькая, но во всем изящная, ювелирно выточенная, была так обтянута коротеньким и продуманно узеньким халатиком, что парень только пунцовел, делая вид, будто вовсе и не косится на нее - и ему все равно, на какую койку… О, Татьяна Савельевна…
Медсестра подошла ко мне, ладненькая, притягательная сексуалочка - здесь было от чего заалеть…
- Как вас зовут?
- Зиночка.
Ну, конечно же, не Зина… Ни одну мою женщину не звали Зиной. Из тех, чьи имена я знал…
- А вам на анализы, - игриво сказала соблазнительная Зиночка, и я вспомнил Ростика: "А мне завтра анализы сдавать".
Что с меня взять теперь, кроме анализов…
В эту же больницу положили мы вчера Ростика… Вот тебе и неисповедимые пути Господни…
Что сейчас с Ростиком?..
Я попросил Зиночку заглянуть в нейрохирургию, узнать… Зиночка губки надула: "Угу, разбежалась… Только спросили, как зовут, и тут же беги…"
У меня взяли все, что можно было взять, и постановили: через занесенную в рану от вилки необычную какую-то инфекцию (с чьих зубов?.. Шигуцкого?..) воспалились лимфатические узлы, начался интенсивный отек. Я заставил себя порадоваться, что все же не заимел от "профессорши" худшего, на что палатный доктор сказал: "Глупая у вас радость, Роман Константинович. Худшее ваше в сравнении с этим просто насморк. - И он не сдержался, чтобы не подколоть: - А что это вас - на вилку-то?.."
Я сказал, что от излишней культуры и деликатности. Доктор этот при первом обходе попробовал выставить меня из урологии. "Идите, куда хотите, вы не мой больной!.." Я сходил туда, куда захотел, к главному врачу, у которого мы были вчера вместе с Шигуцким - и теперь мог лежать хоть во всей больнице сразу. "Дней пять мы вас полечим, - заботился палатный доктор.- Все же лучше под нашим присмотром…"
Зиночка сбегала-таки в нейрохирургию и вернулась с тем, что я знал уже от главврача: Ростик пока без памяти.
Ли-Ли залетела с самого утра - порывистая, взбаламученная… Увидела, что я живой - и ходу: "У нас там такое творится!.." Не сказала, где и что, а мне не до того было, чтобы расспрашивать. Я заметил только, что Ли-Ли вела себя так, словно мне приснилось все вчерашнее вместе со сном про близняшек. То есть, будто и не Зои, и не шампанского на красной скатерти, и ничего не было…
Когда она вернулась под вечер, я рассказал ей этот навязчивый сон, от которого не мог избавиться - он словно сросся со мной. Я не верил в пророческие сны - да и что тут могло быть пророческого? - но сон меня дергал. Как оказалось, не зря. Покусывая губы, Ли-Ли сказала: "Похоже на то, что я беременна. - Подождала моей - никакой - реакции и добавила: - Необязательно от тебя. - И совсем уж безо всякой связи закончила: - Игоря Львовича убили".
Я молчал, так как не мог выбрать, на что, из сказанного ею, отвечать, а Ли-Ли, подумав о чем-то своем, засобиралась: "Это все". С этим она и пошла, оставив мне апельсин. От отца - лимон, от дочки - апельсин.
Только тогда, когда Ли-Ли ушла, я вдруг не понял: как это взяла да ушла?.. Через каждые полчаса звонил домой - трубку телефонную никто не поднимал. Максиму Аркадьевичу звонить я не стал.
У телефона меня нашла Зиночка и повела на укол. "Зиночка, - спросил я, укладываясь, - мы будем сегодня целоваться?.." "Угу!.. - нарочно больно, потому что видела меня с Ли-Ли, уколола Зиночка. - Мягким местом об мягкое место - и кто дальше отскочит". Грубоватость шла ей, как стрекозе прицеп. Парнишка, Алик, которого положили в больницу с обострением хронического нефрита, опять запылал. Он все время то белел, то алел, в зависимости от того, на каком расстоянии от него находилась Зиночка.
Про Алика я думал: что же с ним будет, когда расстояния между ним и Зиночкой вдруг не станет. Совсем не станет, больше чем не станет…
Куда как серьезнее думал я про Адама Захаровича - мужика на койке рядом с окном. Тот, несуразный, как мне показалось, аппарат, подключенным к которому лежал Адам Захарович, был искусственной почкой. Адам Захарович жил на ней и ждал донора.
Я попробовал представить себя на месте Адама Захаровича… Живет где-то какой-то человек, и я не знаю, кто он, и он про меня знать не знает, а я про него думаю и думаю, жду и жду, когда его трамвай по шее переедет, и между его и моими почками не станет расстояния…
Адам Захарович моими мыслями не думал.
- Его и без меня трамвай переедет, - напрямик сказал он, когда я приблизительными словами в косвенных падежах на что-то такое намекнул. - Вы лягте на мое место, а я на вашем про вас подумаю.
Лечь на его место я и в мыслях не мог.
Теоретически, если Ростик помрет, Адаму Захаровичу могут достаться его почки. То, что я могу помереть, и Адаму Захаровичу достанутся мои почки, даже теоретически исключалось. Я вообще не собирался умирать. Практически никогда.
Игоря Львовича убили… Только вряд ли почки Игоря Львовича, перегнавшие столько водки, могут стать донорскими, с ними его и зароют…
Дальше этого в убийстве Игоря Львовича я не двигался - тут была какая-то опасность.
Опасность была во многом... Если не во всем.
Сон кошмарный приснился. Неизвестно, что он значит…
Ростик без памяти. Неизвестно, выживет ли.
Ли-Ли беременная. Неизвестно, от меня ли.
Неизвестно еще, беременная ли…
Игоря Львовича убили. Неизвестно кто…
Кто и за что мог убить Игоря Львовича?.. Сына бывшей актрисы, пьяницу?.. И почему я чувствую в этом опасность?..
- Здесь не почки, здесь души у людей вырезают, - поясняет мне Адам Захарович, в каком ужасном времени и рядом с каким зверьем мы живем. - Думаете, мне здоровые, молодые почки достанутся? Хрена! Везде блат да взятки! Молодые и здоровые налево пойдут, а мне пришпандорят старикашкины, лишь бы с рук сбыть!..
Алик поднимается и, зардевшись, хоть и нет рядом Зиночки, выходит из палаты.
- Адам Захарович, - говорю я. - Вы думайте, прежде чем сказать…
- Думайте, думайте… - бурчит Адам Захарович. - Раньше бы думали, такая страна была…
- При чем тут страна?
- При том… Забыли, какая страна была?.. Все всё имели, при коммунизме жили и не замечали! Здоровые, сытые!.. Ошаурки…
Адам Захарович - злобный дядька, злой на всё и всех, а больше всего на нынешнее время; злой настолько, что забыл, помнить не хочет, что одну почку ему вырезали еще в советские времена, когда все были сытые и здоровые. Был он тогда каким-то районным начальником, то ли партийным, то ли хозяйственным, а, скорее всего, как оно тогда водилось, и тем, и другим.
У него есть сын, живущий в Канаде, женившийся там, и Адам Захарович, когда плоховато стало со второй почкой, поехал к нему… Подлечился немного, но за трансплантацию сын платить отказался. Почему-то из этого, как главное, выходило для Адама Захаровича то, что сам он не имел на операцию денег, а значит, в отличие от нынешних ошаурков-начальников, никогда и ничего не воровал.
Что ж, ошаурок Шигуцкий на самом деле мог бы купить хоть ведро тех почек…
Алик стоит в коридоре и, не зная, куда деваться, дергается. "Пошли, - предлагаю я, - прогуляемся по больнице…"
- Я трубки ему перегрызу, - грозится Алик. - Ей-богу, ночью встану и перегрызу.
Я вспоминаю про веревку, перегрызенную Максимам. Любой человек и любая собака, имеющие зубы, могут что-то перегрызть. Все дело в том, что и для чего…
Почки почками и нефрит нефритом, Адам Захарович достает Алика еще и Зиночкой. "Куда тебе, деревня, в такой городок!.." А Зиночка достает меня уколами. Не все у меня весело с романчиком, если так шпигуют.
Колет Зиночка всякий раз по-разному, и по тому, болит или не болит, можно определить, как она в данный момент ко мне относится. Взбалмошная натура, капризуля… Но это выдает в ней страсть или, во всяком случае, темперамент, поэтому я думаю о лучшем и терплю.
- К вам еще одна фифочка, - совсем уж безжалостно уколов, говорит Зиночка. - Ее внизу не пускают, поздно уже.
Если бы внизу ждала Ли-Ли, она была бы не еще одной фифочкой, а фифочкой той же… Тогда кто?.. С кем бы я сейчас поостерегся встречаться, так это с Зоей: жаль романчика. И я спрашиваю:
- Какая она из себя?
- На ту похожая, - как я и ожидал, поджимает губки Зиночка, - только пониже. Завтра карлица придет?
Нет, ей-богу, у нас уже отношения…
- Скажите ей, что не встаю, - прошу я Зиночку, и у нее сразу же становятся губки как губки.
Но какие у нас могут быть отношения?.. Из-за чего?.. Я и пальцем ради них не пошевелил, не то, что романчиком… Или у Зиночки отношения со всеми, кого она колет? Может быть и такое, маленькие - они заядлые. Только не похоже: эти надутые губки… Из-за Ли-Ли у нас отношения, вот из-за чего. Это, близкое к ревности, соперничество маленькой, но удаленькой, с той, которая несправедливо в выигрыше. Неосознанная попытка хоть как-то перераспределить то, что Бог неровно поделил. На уровне игры, конечно, ведь не больно-то Бог и обделил, но с игры все и начинается.
- Зиночка, расскажите про себя… Вот и Алику с Адамом Захаровичем интересно. Мы все влюблены в вас немного…
- Немного? - только у меня спрашивает Зиночка.
- Ну, кто как…
Зиночка раздумает.
- Что рассказывать?.. Я медицинское училище закончила…
- На двойки?.. - спрашивает Адам Захарович, и Зиночка, подозрительно глянув на всех, снова надувает губки и решительно идет к двери.
- Да ну вас!..
И правильно.
- Пигалица… - говорит Адам Захарович, и Алик выходит следом за Зиночкой.
Невыгодно он моложе ее, года на три. И не в пионерском лагере все происходит, что существенно.
Зачем Зоя приходила?..
- Адам Захарович, вы в лагере пионерском были?
- Я не в пионерском был.
- А в каком?
- В сибирском.
Меня это удивляет.
- Вы сидели?
- Как это сидел? Я с двадцати лет коммунист. Там и вступил в партию.
- Где?
- В лагере.
Я не могу связать одно с другим.
- Коммунисты ведь тоже сидели…
- А я стоял!.. Коммунисты не сидели, ошаурки сидели всякие!.. Служил я во внутренних войсках. Дубасил этих ошаурков, но не додубасил.
Вон оно что… Биография у человека…
- Нате, - возвращается Зиночка и подает сложенный листик бумаги. - Я не читала.
Значит, читала…
"Роман, Ли-Ли вам не сказала, чтобы не волновать, но я думаю, что это важно, вы должны знать, быть готовым. На квартиру к вам сегодня из милиции приходили, спрашивали, где вы? В чем-то вас подозревают, мне так показалось.
Медсестра (хорошенькая) говорит, что вы не встаете. Вам так плохо? Я переживаю за вас.
Ли-Ли еще ребенок, можете во всем на меня рассчитывать. Зоя".
Что ж это получается - они теперь и живут у меня обе?.. Тогда почему к телефону никто не подходит?..
- Передать что-нибудь? - спрашивает Зиночка. - Дама ваша ждет.
Уже не фифочка, а дама… Про Зиночку, что она хорошенькая, Зоя для Зиночки и написала… Дитя ты, в сравнении с ней, Зиночка, как и Ли-Ли.
- Спасибо, не нужно. Скажите, что сплю.
Для Зиночки это маленькая радость… Вот сейчас она скажет Зое, что я сплю, а будет знать, что не сплю… Заговор, сближение…
Про милицию я, подумав, решил, что это насчет Крабича. Шигуцкий, как и грозился, дал команду им заняться, и из милиции пришли выведать, что и как… Значит, ко всем проблемам еще и эта.
Засыпая, я ничего не боялся, кроме сна о близняшках… Сон, слава Богу, не повторился, но, пока я спал, умер Адам Захарович. Алик не перегрызал ему трубки, не случилось ничего с искусственной почкой - остановилось сердце. Около шести утра Зиночка пришла колоть, а он не просыпается. Закончилась биография…
Что же, у Бога просят кто легкой жизни, кто смерти легкой…
Больше всех переживал и даже винил себя Алик, которому, как только выкатили на тележке Адама Захаровича и собрали белье с его кровати, Зиночка сказала: "Теперь ты можешь лечь у окна…" Впервые от слов ее Алик не зарделся, а взглянул на Зиночку исподлобья.
- К окну я перелягу, - напросился я, хоть совсем мне этого не хотелось. - Во всех больницах, Алик, бьются за койку у окна.
Зиночка привыкла к своей работе в больнице, поэтому и не подумала, будто сказала что-то не то. И, демонстрируя, что ей все равно, кто из нас займет койку Адама Захаровича, пожала плечами.
- Я сменяюсь…
Часа через три, когда я уже лежал на койке Адама Захаровича, глядя в окно и неуютно думая о вечном, она открыла дверь в палату, стала в проеме - на шпильках, в черной юбочке и красном свитерке, всё в обтяжечку, всем выходной - и, не заходя, доложила:
- Я сменилась… Тот человек, о котором вы спрашивали в нейрохирургии… - кто-то задел ее, проходя по коридору, она сделала паузу и еще посмотрела вслед тому, кто ее задел, и еще свитерок поправила и юбочку обтянула, а я все ждал, у меня холодок гулял по затылку… - просил вас зайти. Его перевели из реанимации, двенадцатая палата.
Про человека, который не помер, нужно сразу говорить, что он живой, засранка малая…
- Купите мне конверт… - попросил ее Алик. - С маркой.
- Это этажом выше через переход, - будто и не услышала его Зиночка. - Вас провести?
Я представил себя рядом с ней в больничном халате и шлепках. Дед с внучкой.
- Нет, я знаю, я сам…
- С какой маркой? - обиделась Зиночка: ведь постаралась, без просьбы сбегала в нейрохирургию.
Алик не понял, с чего это она, и растерялся.
- С любой…
- С любой не дойдет, - сказала Зиночка, неотрывно глядя на меня и закрывая дверь. - Я тебе с большой куплю. С двумя большими.
Нет, ну ее, и вправду засранка малая…
К Ростику меня не хотели пускать, пришлось опять всех пугать Шигуцким, разрешили, наконец, зайти на минутку, а Ростик, когда я вошел, заплакал, по глаза забинтованный.
- Так тебе даже лучше, - присел я к нему на койку. - Лысины не видно.
- Я мертвым был, - сказал Ростик. - Меня не было, понимаешь?..
Его нельзя было жалеть, потому что он очень хотел, чтобы его жалели.
- Тоннель видел? На свет летел?
- Я Клопа видел…
- Какого клопа?
- Клопицкого, директора филармонии… Стоит в тоннеле и билеты продает… А командировку, говорит, я вам не подпишу, потому что билеты у вас не на тот день, не совпадают с датой командировки - опять мухлюете, Смольников…
Ростик не шутит, он смерти боится, но я делаю вид, будто он шутит.
- Не пропустил тебя Клопицкий… Недаром Бога из себя корчит.
- Я билеты филармонии с железнодорожными перепутал… С теми тоннельными…
- Ты что туда - на поезде?
- Нет, по тоннелю… Только по билету… На нем еще написано было: контроль не отрывать.
Что-то все же с Ростиком не так… Не так что-то с Ростиком…
Что у нас в затылках?.. Там, сзади, по ощущению - будто бы и мозгов никаких нет, все, вроде, по бокам и спереди.
А живем задним умом…
Так ничем живем?.. Пустотой?..
- Болтаешь лишь бы что. Обошлось, проехали.
- Ничего не обошлось… Я нормальным буду?.. Что тебе доктор сказал?..
- Как ты можешь быть нормальным? Когда ты был нормальный?..
Интонация верная: была бы какая-нибудь опасность - разве б я так вот с ним говорил?..
Ростик малость успокоился.
- Все жизнь я был нормальным… А жил с ненормальными.
Про себя я то же самое думаю.
Атлас нужно посмотреть анатомический. Голову. А то, когда смотрю, так по привычке - ниже.
- Черепок срастется - и выпишут тебя… Пойду, нельзя тебе утомляться.
- Иди… - и только сейчас Ростик заметил, как я одет. - Ты почему в халате?
- Мода изменилась, пока тебя не было… - Ростик опять заволновался. - Да не пускали без халата, строго здесь… Отдыхай, завтра зайду.
- Бананов принеси, - глядя так, словно в последний раз видимся, попросил Ростик. - В бананах ферменты такие - кости быстрей срастаются.
Ага, как в мумиё… "Возьмите живого петуха, сверните голову, помажьте, приставьте - и петух закукарекает".
Так писали про мумиё… В газете, я читал - и время было советское.
Затем возьмите мертвого петуха…
Ростик выживет, если про ферменты думает. И я, может быть, жив буду, если думаю про Зиночку.
Лабух будет кукарекать, что ему не откручивай…
В коридоре у выхода на лестницу, недалеко от моей палаты, топчется милиционер. Это наш участковый, мы знакомы. Но не насколько, чтобы он притопал меня проведать.
- Кто дома у вас живет, Роман Константинович? - спрашивает участковый, даже не заикнувшись о моем здоровьем, которое ему без нужды. - То одна, то другая, теперь сразу две… - И не успеваю я вздохнуть полегче, как он добавляет: - Да я не по этому… Поймите правильно, я не как следователь, мне поручили информацию собрать… Где вы были позавчера в первой половине дня?
Вот оно… Только чего я опасаюсь?
- Дома… Потом на работе.
- И больше нигде?
Я отвечаю, не зная, почему вру.
- Нигде. В бане еще… Позднее…
Баня участкового, как и мое здоровье, не интересует. Значит, Игорь Львович…
- Тогда я пошел, - говорит участковый и смотрит на меня пристально. - Если вы нигде больше не были…
Что я делаю?.. Чего боюсь?.. В чем тут опасность, если я не при чем?.. Нужно так и сказать, как было, ну, разве только без "профессорши", но я снова, будто кто-то меня вынуждает лгать, страх на меня нагоняет, лгу.
- Нигде… Дома, на работе и в бане… Это легко проверить, в бане я был с… - Тут я все же торможу, подумав, что не стоит приплетать без всякой причины Шигуцкого.
- Ладно, - ни на чем больше не настаивает участковый, хитро не настаивает, будто бы с полным доверием. - Это уже другие проверят, если потребуется. Поправляйтесь.
Вспомнил, что я в больнице…
Он поворачивается, отходит, я смотрю ему в спину - и она мне кажется напряженной, и отходит он, кажется, вприбежку, будто спешит все про меня доложить…
- Постойте!.. Скажите хоть, зачем вам знать, где я был позавчера?
Участковый останавливается и спрашивает, покачиваясь.
- А вы не знаете, зачем нам знать?.. - он так и спрашивает: зачем нам знать? - Рутнянского Игоря Львовича, соседа вашего, позавчера убили. - И с ударением, с намеком каким-то добавляет. - Из пистолета.
Бомжи! Тот ассиметричный!.. Или фикусолюб? Вернулись - и грохнули. Только за что? За пустые бутылки? А, мало ли за что… Сказать, что я заходил? Нет, не вмешиваться…
- Так я-то при чем?
- Кто его знает… Может, и не при чем, - участковый стоит боком ко мне и смотрит через свой блестящий погон. - А вам Ли-Ли не сказала, что Рутнянского убили?
Вопрос он проговаривает так, словно подчеркивает, что знаком с Ли-Ли. Близко знаком. Ах ты мент…
- Я в больнице. Здесь не про все говорят.
- А, ну конечно… Я понимаю, - и участковый повторяет. - Поправляйтесь. - Он выходит из коридора на лестницу, и спина его еще больше напряженная, напружиненная вся…
Палатный доктор идет по коридору и спрашивает:
- К вам охрану приставили, Роман Константинович?.. Идемте глянем, есть ли что охранять…
Он как раз, в отличие от Ростика, шутит, а мне хочется дать ему в морду. Еле сдерживаюсь.
В палате на моей койке у окна сидит Ли-Ли, обняв Алика, который будто лом проглотил.
- Я целоваться его учу, - взъерошивает Ли-Ли волосы на голове Алика. - Он, оказывается, никогда, ни разу не целовался.
Палатный доктор - служебно-административная крыса. Ему хоть Венеру Милосскую покажи, но в нужное время и в нужном месте. К тому же, Ли-Ли пришла не к нему и не его целоваться учит.
- Что вы здесь делаете? Вам нельзя здесь!..
Ли-Ли наивно удивляется.
- Почему?
- Мне больного смотреть!
- И я посмотреть хочу, - говорит Ли-Ли. - Для меня это даже важнее.
Алик пробует встать - и не может. Я подаю ему руку, он поднимается и, еле переступая, выходит из палаты.
Что она ему сделала?..
- Роман Константинович!.. - не справившись с Ли-Ли, напирает на меня доктор.
- Ничего, Иосиф Данилович, пусть смотрит… Видела.
Иосифу Даниловичу комендантом в интернате быть, а не доктором в таком деликатном отделении, как урология.
- Нет, это черт знает что!.. Как это пусть смотрит?
- Ну, вот так… - спускаю я больничное белье. - Что у меня тут?
- Опухоль спадает… - автоматически замечает доктор, злостно поглядывая на нас обоих, и бросает, выходя:
- Через пять минут зайдите в процедурную!
Пять минут дал на все…
- И правда, спадает… - осматривает меня Ли-Ли. - Но пухленький еще… И грустный… Хочешь поцелую? Может, повеселеет?..
- Не дури, навыдуривалась, - подтягиваю я застиранные, в желтистых пятнах, подштанники. - Ты когда-нибудь что-нибудь говорить мне будешь?
- Я все тебе вчера сказала… Что я не сказала?
- Что из милиции домой приходили! А участковый теперь сюда приперся!
- Так я его и привела… Он ведь не знал, где ты от правосудия прячешься.
- Ли-Ли!..
- Ты чего так нервничаешь?.. Вчера говорю, что беременная - ты хоть бы что… А сегодня из-за милиции психуешь. Они свидетелей ищут… Во дворе судачат: баба какая-то Игоря Львовича убила.
- Кто?..
- Баба какая-то, откуда я знаю!.. Хотя, наверное, видела однажды с ним: толстая такая, гора мяса…
- И ты участковому сказала?..
- Про что?
- Про бабу ту!..
- Нет. Может, не она, зачем я наговаривать стану?..
Ли-Ли про бабу толстую, про "профессоршу" говорит и пытливо так на меня смотрит, будто я или подтвердить, или не подтвердить могу: баба убила или нет. Не верит Ли-Ли, что баба.. Но что до этого Ли-Ли, почему вообще ее это цепляет?..
А я чего паникую? Ну, был я там перед тем… Был - и что с того? Неужели не бомжи, а "профессорша"? Но опять же: почему, за что?.. Он взревновал, накинулся?.. Да какая ревность, там вовсе не ревностью пахло…
Я сажусь на койку рядом с Ли-Ли, поворачиваю ее за плечи и спрашиваю глаза в глаза:
- Ли-Ли, от кого ты беременная?.. От Поля?
- Может, и от Поля, - не перечит Ли-Ли. - А может, и не беременная, так что не буду наговаривать.
- От кого?.. - повторяю я, чувствуя, что еще немного - и не выдержу…
- От Алика… - не моргая, достает мне нутро Ли-Ли, которую я сейчас убью, и пусть со мной вся милиция разбирается, но в палату входит санитарка и пытается открыть другую половину двери. До верхнего шпингалета она на полроста своего не дотягивается, оглядывает нас, примеряется и говорит:
- Девочка, подскочи… Нового лежачего сейчас привезут.
"Доскачешься ты у меня", - думаю я, глядя, как Ли-Ли, нарочно выдуриваясь, подскакивает к шпингалету, хоть и без подскоков могла бы обойтись…
- Мне пора, - опускает она шпингалет. - Там бананы в пакете, передай Ростику, меня не пустили…
Вот откуда она про бананы знает?..
За дверью стоит Алик, и Ли-Ли его целует.
- У нас с тобой сын будет. Или ты дочку хочешь?..
Алик, который хотел пойти с ней, проводить, замирает, каменеет…
- Тогда в другой раз, - выходит Ли-Ли.
- Дочка? - спрашивает санитарка. - Ципа какая вымахала! Меня две - и ей не вредит.
- Алик, - прошу я, - догони и скажи, чтобы больше не приходила.
- Так и сказать? - отмирает, ушам своим не веря, Алик.
- Так и скажи.
Алик, очухавшись и немного подумав, садится на койку.
- Нет… Чего это я через ваше своему вредить буду?
Ну, смотри ты…
Привезли на той же тележке, на которой вывезли Адама Захаровича, нового, как сказала санитарка, лежачего, который, хоть и не вставал, задавал такого храпака, что остальные три ночи в больнице я почти не спал, и поэтому никакие сны мне не снились.
В последнюю ночь, в третий раз при мне, дежурила Зиночка. На прошлом дежурстве я уговорил ее поцеловаться с Аликом, медсестра на то и медсестра, чтобы помогать больным - не одной же Ли-Ли целоваться его учить. Этой ночью не спалось, и я подумал: а не попрощаться ли с ней - где мы потом найдемся?.. Отдыхала она на диванчике в ординаторской, и когда, закрывшись, я прилег к ней, кто-то тихо дернул дверь, замер за ней и осторожно постучал… Я знал, что это Алик, поэтому не опасался, и она знала, что это Алик, поэтому не боялась, только шепнула ритуальное не надо, чего я привычно не услышал, а Зиночка крутнулась в руках моих рыбиной, выскользнула и с размаху вшпилила прощальный укол, выхватив из-под подушки и всадив мне пониже спины шприц с такой иглой, которая показалась мало меньше моего бедного романчика! "Ну, засранка малая!.." - стиснув зубы, чтобы не закричать, подскочил я и грохнулся с диванчика на пол, где, стоя на карачках, выглядел, вероятно, быком, которому пику в зад вонзили, а Алик дергал дверь, замирал за ней и осторожно постукивал, дергал, замирал и постукивал - научили его целоваться…
- Хоть вы вели себя похабно, - утром завел меня в процедурную палатный доктор, - мне все же показалось, что у вас к той высокой юной даме… - он сделал паузу, осматривая романчика… - к той обольстительной юной даме претензии намного большие, чем просто секс.
Такого разговора от него никак я не ожидал, но, если уж он начал…
- Вам не показалось. Большие.
- Мне не показалось… - Иосиф Данилович моим ответом был, вроде бы, весьма обрадован. - Тогда, значит, показалось вам.
Я не понял.
- Что?
- Что претензии у вас… - он поднял палец, показав вверх, и еще раз повторил с особым каким-то значением… - к той прелестной юной даме большие, чем секс.
Мне скучновато стало: я подумал, что он импотент. И спросил:
- У меня как с хозяйством?
- Одевайтесь, - отмахнулся Иосиф Данилович. - С этим вы можете предъявлять любые претензии кому угодно. А вот с большим… - он посмотрел насмешливо. - Ведь вы подумали сейчас, что с моим хозяйством что-то не так?
Это смутило.
- Свои у меня хлопоты…
- Подумали, подумали… Так вот: нормально все! Только у меня, как и у вас, для больших претензий нет никаких резонов. Ресурсов. Энергии. Батарейки сели…
- Я пойду?.. - поднялся я, и Иосиф Данилович не стал задерживать.
- Как хотите, но можете и послушать, это в сфере ваших интересов… Женщина где-то к пятидесяти уже не может забеременеть, родить ребенка. Если разобраться, это кара, так как она еще способна, в отличие от мужчины в том же возрасте, любить…
Я шел к двери…
- А мужчина не способен?
- А мужчина… теоретически… способен отцом стать хоть в возрасте Мусафаила за минуту до смерти. Так как, по-вашему: мудрая природа, наказав… или, скажем, ограничив женщину, не уравновесила этого, ни в чем не ограничила мужчину?
Вернувшись, я снова присел.
- Вы диссертацию пишете? Так вроде бы не ваш профиль…
- Ограничила… - заходил из угла в угол по процедурной Иосиф Данилович. - И еще как… Все, что мы собой представляем, это, во-первых, генетический набор и, во-вторых, функции клеток головного мозга. Так вот, есть один-единственный ген и всего около миллиарда клеток, отвечающих за воспроизводство в нас той высокой, высококачественной энергии, которая обеспечивает нам возможность светиться. То есть любить, Роман Константинович!.. В женщинах энергия эта вырабатывается до самого конца, до последних мгновений, лишь немного угасая, а в мужчинах ген любви чик - и ломается, и клетки свои функции теряют. Напрочь. Катастрофа на атомной электростанции, понимаете?.. - И вдруг палатный доктор, остановившись в углу, словно самим собой в него загнанный, вскричал: - Одна радиация от нас после сорока!
Проблемы у него… А не скажешь, никогда не сказал бы.
Я переспросил:
- Целый миллиард отмирает?
- Сто процентов.
Как на выборах, если бы я голосовать ходил…
- Сразу после сорока?
- Сразу. Годом раньше, годом позже - не важно, - и он резюмировал: - Можете выписываться.
Многозначительно оно у него прозвучало: "Можете выписываться". После сорока…
Тогда не одному мне выписываться… Крабичу после сорока, Ростику после сорока… И я спросил, чтобы атлас тот анатомический не искать:
- А они не в затылке?
Ну, видели бы вы Иосифа Даниловича…
- Кто не в затылке?..
- Клетки те… Которых миллиард…
Говорю вам: ну, видели б вы его…
Выписываясь, я все думал, что для меня как раз важно: годом раньше или годом позже… Пока чик - и сломается.
И еще думал, что, если клетки те в затылке, то Ростику в любом случае - воду сливать. Никак не угадаешь, если уж тебя поранили - в какое бы место лучше?.. И вилкой ли, шаром ли…