III

- Ты почему без Ли-Ли? - дверь открывая, спрашивает мой коммерческий директор, нашего театра-студии финансовый заправила, и заглядывает мне за спину, будто Ли-Ли, которая на голову выше меня, может за мной спрятаться.
- На фиг она тебе приснилась? - прохожу я к своему столу, а директор, скучно на меня глянув, возвращается на место и бормочет что-то неразборчивое...
Приснилась, потому что все хотят просто видеть ее. От нее флюиды, энергия, секс, жизнь... Кроме того, Ли-Ли - наш талисман. За те полгода, как она появилась, дела наши пусть не так круто, как прежде, но все же пошли в гору.
Я подвигаю ближе к себе телефон и включаю автосекретаря.
- Жена твоя раз пять звонила, - говорит, будто нехотя, Ростислав Яковлевич, Ростик, мой коммерческий директор, наш финансовый заправила. Мы одногодки и, разумеется, друзья, и еще он толстенький, пухленький еврей с лысиной и животиком. И он не сказал: бывшая жена. Для него, как и для меня, бывших жен не бывает.
- Которая?
- Вторая. Просила, как только появишься, перезвонить.
- Сама перезвонит.
- Само собой... Но, может быть, что-нибудь такое... Все же пять раз.
Я набираю Марту. Она полунемка, полулатышка, я привез ее когда-то из Риги - и у меня с ней сын.
- Хэй, Марта! Что у тебя?
- Хэй... Ты мог бы посмотреть одного мальчика?
Не виделись с год - и ни "как живешь?", ни "что слышно?.." Марта лишнего не спросит, зря я с ней развелся.
- Не мог бы. Ты ведь знаешь, я мальчиков не люблю.
- Но он поет, Роман, я слушала. И он необычный.
- Что значит необычный?
- То и значит. Увидишь, посмотри.
- Ладно, пусть приходит. А как там наш пацан?
- Где там?..
- Извини...
- Ничего... Нормально. В компьютерах сидит. Хэй-хэй.
- Хэй-хэй.
Поговорили. За одно только слово и зацепилась. Она никогда ко мне не приставала: "Ну, не молчи, скажи что-нибудь!.." А уж тем более: расскажи, как тебя невинности лишили.
Зря развелся. Жаль.
У автосекретаря ничего. Странно.
Ростик барабанит пальцами по столу, что-то ему не терпится, и он выжидательно спрашивает:
- У тебя пока все?
- Не все.
- А что еще?
- Баня. И как можно быстрей.
Он, наконец, смотрит на меня так, что видит не только то, что со мной нет Ли-Ли, но и замечает меня самого.
- Среди бела дня?.. Что с тобой, Ромчик?
Ромчиком он называет меня изредка, поскольку смешно - Ромчик да Ростик, Чук и Гек, которым за сорок. И все же называет, если вдруг жалеет, чего почти никогда не случается. Ростислав Яковлевич полагает, что жалеть можно только евреев, потому что они евреи и такая у них судьба.
- Ничего со мной. Попариться хочу.
Ростик поднимается, подходит, двумя пальцами берет что-то у меня из-за уха - и с этим чем-то, держа пальцы на уровне глаз и не сводя их с рыжей, которая все тянется между нами, паутины, отступает, отступает, отступает... Он ошеломлен, у него шок.
- Такого не бывает... Где ты взял, заведи... Мне бы этого на такие пейсы хватило - куда там раввину...
- Заведу. На пару с раввином.
- Ему Ли-Ли мало... - трагически, будто только что все про меня понял, выдыхает Ростик. Он поднимает брови и морщит кожу на черепке. - Ему мало Ли-Ли...
Все же хорошо, что Лидия Павловна фикус во дворе оставила и я домой не вернулся. А то бы... хоть Ли-Ли и никто...
- Хватит, - разрушаю я мизансцену, в которой Ростик, как и все, кто хоть однажды понюхал пыль в кулисах, хотел бы еще покрасоваться. - О чем ты пальцами барабанил?..
Ростик скручивает на палец рыжую волосину "профессорши", садится за стол, кладет волосину в наш фирменный конверт и прячет в карман.
- Показывать буду и бабки с лабухов сшибать. Никто ведь, пока не покажу, не поверит... Меня в госбезопасность с утра вызывали.
- Ку-да?..
Ростик рассмеялся, и даже под столом было видно, как заколыхался его животик.
- Да не бойся, не в комитет. В совет, к помощнику секретаря. Какой-то их человек в депутаты идет, просили помочь на выборах. Ну, не так просили, как предложили помочь.
- Какой человек?
- Я откуда знаю! Их человек, значит, их человек. Нам не все равно?
Я у "профессорши" недавно спрашивал: "Вам не все равно?.."
- Не все равно. Спросить надо было: какой человек, что за человек? А то выберем сволочь или придурка.
Ростик выкладывает на стол свои волосатенькие кулачки, грудью налегает на них, подаваясь ко мне:
- Три с половиной штуки!
- Ну и что?
Он думает, что я не понял, и откидывается в кресле.
- Ты не выспался с рыжей? Три с половиной тысячи зеленых - и выход на президента.
Я уточняю:
- На госсекретаря?..
- На президента! Помощник госсекретаря - президентский кореш.
- Тогда почему он не президентский помощник?
- Еще какой помощник!.. - прищелкивает языком Ростик, который, в отличие от меня, знает обо всем, что творится в нынешней нашей довольно странной власти.- Поставлен присматривать за госсекретарем.
- Правда?.. - спрашиваю я, хоть мне это совершенно без интереса, абсолютно по барабану. - Значит, три с половиной?
- И правда, и три с половиной.
- За сколько концертов?
- Договорились на десять.
- Три с половиной за десять?.. Это же копейки...
Ростик и сам знает, что копейки... Смотрит в окно...
- Другим совсем не платят. Скажут выступать - и выступают за кирнуть и поберлять. А то и кирнуть не нальют, жлобы...
Еще в недавние времена мы столько за один концерт имели, но недавние времена канули в давность.
- Госсовет мог и накинуть...
- Там видно будет... Так я собираю банду?
- Собирай.
- Тогда чего ты: что за человек, какой человек?
- Я избиратель. А избиратель должен хотя бы приблизительно представлять, кого избирает.
- Какой ты избиратель? Это я избиратель.
- Почему ты?..
- Потому что жид не может быть не избирателем.
Ростислав Яковлевич Смольников самого себя называет только жидом, а никаким не евреем. Это Ростик объясняет тем, что все вещи в жизни должны называться своими именами, а евреем он только в советском паспорте записан. Советский паспорт - это не жизнь. Хотя бы потому, что советский паспорт побыл да кончился, а жизнь как продолжалась, так продолжается...
Я сказал как-то Ростику, что эти штучки свои жидовские он мог бы и оставить, не одни ведь кругом антисемиты, есть приличные люди, и он спросил в ответ: "Ты, приличный, разве думаешь обо мне: у, еврей пархатый?.. Ты ведь думаешь: у, пархатый жид!.."
Не доказывать же ему, что я так не думаю, хотя...
Ростик допытывает:
- Ты хоть раз за всю жизнь голосовал?
- Нет.
- А я каждый раз. Поэтому и было всегда девяносто девять целых и девяносто девять сотых... Если б еще ты голосовал - были бы все сто.
- Чего ж теперь меньше?
- Жиды разъехались. Нельзя допускать, чтобы жиды разъезжались. Это может сорвать любые выборы и погубить молодую демократию. А я молодую демократию люблю.
- Ты лучше девок молодых люби.
Глянув на часы, Ростик встает.
- Самое время... Пошел я насчет баньки.
- Зачем ходить? Позвони.
- Не облегчай мне жизнь. Ты и так мне ее облегчаешь, за меня на девках подскакивая. Глянь-ка на себя... - подает Ростик зеркало. Он, в отличие от ловеласов местечковых, которые когда-то при себе карманные зеркальца с расческами носили, только зеркальце носит, расческа ему ни к чему... как, впрочем, и зеркальце. - Из-за этих подскоков ни крови в тебе, ни соков, а мне завтра анализы сдавать.
У нас театр-студия. Если попытаться объяснить толково, что это такое, так и не объяснишь. Потому что все бестолково, но как-то вертится.
По жизни, прежде всего по жизни, а потом уж по профессии, я музыкант. Ништяк, как говорят лабухи, играю на гитаре, на трубе, на скрипке, да, пожалуй, на всем, из чего можно выдуть, выжать, выстучать хоть какой-то звук. Но играю не так, чтоб одному на сцене стоять.
Мне надо, чтобы рядом были. Чтобы просчитать, пальцами прищелкивая: раз, два, три, четыре - и пошло-поехало: "Смотри, как тихо и как чисто..."
Я Блонька, лабух. С лабухов Ростик собирается бабки сшибать за показ самой длинной волосины.
Лабух среди музыкантов - словцо вроде обидное. Уничижительное. Не музыкант - лабух. Не играет - лабает. За деньги там, еще за что... Не во имя самой музыки, короче. О каком-нибудь желторотике, который и лабать-то еще не умеет, скажешь лабух - обижается. А я нет. Как и никто из тех, кто простоял на сцене лет по двадцать. Для нас это - жизнь, что ж нам на жизнь разобиживаться?..
За мной рестораны, которые в мое время ресторанами никто и не называл, а только кабаками, пьяные свадьбы и юбилеи, около десятка попсовых ансамблей и рок-групп. Поэтому для меня в нашем словце - еще и наша цеховость. Принадлежность всех нас к музыке - и нас одних к другим. Код, знак, по которому мы распознаемся, ибо нигде и ни в чем, кроме музыки, лабуха не сыщешь.
Музыкант, который хоть немного не пожил жизнью лабуха, не музыкант, а так... что-то такое... творец... композитор.
Лабухи просекают, о чем я.
Я из времени "Beatles" и "Песняров". Пусть малость запоздавший, пусть безотцовский, пусть даже байстрюк - но байстрюк того времени. Чтоб вы знали: битлы и песняры были в мое время на равных. А если кто-то из вас козлиную морду скорчил: какие еще "Песняры"! - так пошли вы!..
Видел я козлов... Едва не прыгали от радости, когда "Песняры" распадались. А спроси: "Ты чего прыгаешь? Тебе самому от этого хоть кочерыжка капустная перепадет?.."
Нет! - их комбикормом не корми, если что-то настоящее кончается и уходит. Им кажется, будто на опустевшем месте сами они настоящими выглядеть начинают, рожки показывают - шибздики, чмо болотное.
Время от времени я встречаюсь с песняровской легендой, с Мулей, и мы спрашиваем друг у друга, кто как жив, ну и про прочие мелочи. О большем спрашивать как-то не о чем, он и старше меня, и... Лабать меня в "Песняры" Муля когда-то не взял - и правильно сделал. Я лабух, а он Муля - какие тут и к кому могут быть претензии?..
Вот это несколько разное: лабух - и Муля. Просекаете?.. Здесь, как сам Муля говорит, нюансы... А о том, что уже не несколько, а совсем разное, Муля говорит: лабухня. Не лабухи, а лабухня - разницу улавливаете?..
С Мулей я не равнялся и не равняюсь. Схожи мы разве только в том, что параллельно разводились... Как я с Лидией Павловной параллельно разменивался... Ну, с Мулей не так параллельно, он раньше начал. Но даже это получалось у нас по-разному: у него - глобально. Он уходил из очередной семейной жизни, как Толстой из Ясной Поляны. Куда и к чему пришел - его дела: в каждой избушке свои погремушки. И все же я мудрее Мули себя чувствую, в третий раз не женившись.
Когда-нибудь Муле памятник стоять будет, а пока у Мули хрен на блюде. Ростик для него проект придумал, на всю жизнь и на памятник хватило бы - Муля отказался. Проект был на Россию, поэтому перед мафией московской прогнуться надо было: чуть-чуть, ни для кого незаметно - да куда там, никак... У Мули в Москве и свои люди были, еще бы их не было, с ними Ростик все и замутил, но в Мулю - как лом вогнали и вынуть забыли. Он не говорил: имя, честь, но все оно как бы само сказалось, когда Муля процедил в сторону: "Лабухня".
Ростик разобиделся: "Неперестроенный лабух - клиника".
А Горбачев к тому времени давно перестройку придумал и погорел из-за нее. Народ советский, прежде всего русский, перестраиваться не двинул. Огляделся вокруг: все, блядь, то же, а водка, блядь, дороже. Горбачев удивлялся: как оно, блядь, так вышло?.. С ускорением, социализмом с человеческим, как у членов Политбюро, лицом - и всем остальным. Генсек и не подозревал, что придумал перестройку для лабухов - ни для кого больше. Одни лабухи и перестроились. Так что Муля и в этом - не совсем лабух, и Ростик зря на него, как на лабуха нормального, рассчитывал...
До перестройки, чтобы хоть что-то заработать при ставке меньше червонца за концерт - на две бутылки водки с плавленым сырком и ливеркой - надо было прокручивать по два, по три и четыре концерта в день, что называлось "чёсом". "Чес" строжайше запрещался, считался халтурой, покупая билеты на которую советские граждане здорово недобирали в качестве музыкального искусства. Граждане, возможно, и недобирали, а вот лабухи здорово перебирали, когда "чесали" в сибирях и на дальних востоках, случалось, и по пять ежедневных концертов, первый начиная в одиннадцать утра и последний - в полночь. И все это живьем, изнемогающим горлом, изнесиленными легкими и немеющими пальцами! Лабухи все до одного передохли бы, если б с перестройкой не перестроились. Укрепляя справедливость и равенство, стараясь, чтобы качество музыкального искусства для всех советских граждан было одинаковым, они стали "чесать" под "фанеру". То бишь под фонограмму. Закрутился на пульте звукорежиссера магнитофон, заиграло и запело не знающее устали железо, а вокалисты только рты разевали, и лабухи только вид делали, будто лабают. Об этом знали и те, кто на бумаге в суровых приказах "чес", а тем более "фанерный", будто бы запрещал, а на деле разрешал и даже поощрял, имея с "чеса" свое, и знали те, кто платил за это - покупал и покупал билеты. Последние по давней советской привычке совершенно не обращали внимания на такую мелочь, как качество того, что им за их же деньги вдувают. Советские граждане, как бывшие, так и нынешние, хоть сейчас они, вроде, и не совсем советские - это лучшие в мире покупатели любой хренотени.
Как весело просвистывали они свои денежки, когда фонограмма вдруг обрывалась, а вокалисты все еще разевались, хватая воздух немыми рыбами. С каким счастьем, с какой радостью они надуривались!.. И по сей день надуриваются, потому что многое изменилось с той поры, но завоеванное лабухами право на "фанеру" никто отменить не смог и вряд ли сможет. Его, как революционное завоевание, как раз и узаконила перестройка, и тем самым вывела лабухов из тесных и даже при "чесе" малокассовых залов на простор стадионов!.. Вот тут уж, на стадионах, в конце 80-х и в начале 90-х славно-революционного ХХ века, кто не спал, тот и взял.
Любая революция - прежде всего перераспределение. "Кто был никем, тот станет всем!" Раньше, до перестройки, до фанерной революции и стадионов, "всем" были, жирели котами на сметане композиторы-песенники и песенники-поэты, которым за каждую задрипанную нотку и за каждое затасканное словцо, где бы они ни прозвучали, в филармонии или в кабаке, насчитывалась авторская копеечка. И прикиньте: сколько набегало копеечек со всех кабаков? - хрен с ними с филармониями... А лабуху, хоть он издохни на пятом концерте - ставка на две бутылки с сырком и ливеркой: кирнуть и поберлять. Ну так наступил праздник справедливости! Хоть, разумеется, никакой справедливости как не было, так нет и не будет. Всегда кто-то имел и имеет больше за счет других, все у всех быть не может. Если бы вдруг так случилась - вот была бы катастрофа! Апокалипсис, шандец всем революциям и перестройкам. Поэтому по боку справедливость - просто пришла пора пожирнеть обношенным, обтрепанным, вечно худым и вечно голодным лабухам. Понятно, не всем, а тем, кто был не совсем уж конченным лабухом, а что-то соображал, кумекал. Пробил час - дерзай! Никаких госконцертных или филармонических начальников, которые что-то там разрешали бы или запрещали! Никаких утвержденных программ и рапортичек с именами авторов, никаких авторских копеечек! Никаких композиторов и поэтов! Не хотите - не пишите! Без вас, до вас давно уже все написано, только не все деньги получены!.. А если надо чего поднаписать, сами поднапишем, семь нот знаем. К тому же знаем, что сейчас надо, а надо сейчас - лишь бы что! Мы привозим на ваш стадион концерт из лишь бы чего, что сейчас надо, вы приносите кейс с бабками - и меняемся из рук в руки. Нигде и никаких печатей, подписей, никаких налогов. Что вы для себя из этого выкрутили, то ваше. Окончилась "фанера", угас последний звук, стих последний свист - и разбегаемся...
Ну, не все так просто, за просто так кейс с деньгами не заполучишь... Хотя бы одну песенку из лишь бы чего нужно раскрутить на радио, на телевидении, чтобы ее хотели услышать на стадионе - это раз. Раскрутить ее вместе с тем лишь бы кем, или теми лишьбыкеми, кто эту песенку поет, чтобы его, или их хотели видеть на стадионе - это два. Из лишь бы чего и лишь бы кого, из говнеца этого слепить конфетку в блестящем фантике, чтоб с ума сходили - так хотели ее попробовать фаны, это три. А конфетка ведь как-то должна называться, так "Лишьбыктоты" для говнеца этого в фантике - чем не название? Что-то не наше, хоть и наше - идиотское... И вот уже лишьбыктоты, которые не то, что петь, разговаривать человеческим голосом не умеют, прыгают посреди стадиона, разеваясь невпопад с фанерой, только что до того стадиону, фанам, визжащим от счастья при виде кумиров, на головах стоящим и скандирующим: "Лишь-бы-кто-ты! Лишь-бы-кто-ты!.." Тут уж и тысяч пять маечек с лейбой лишьбыктотов вдуть им не грех, а пять тысяч маечек по три-четыре доллара...
Такая вот, или приблизительно такая, технология... Все о ней, разумеется, никто вам не расскажет. Шоу-бизнес - третий в мире по доходам. Среди законных, само собой.
С конца 90-х славно-революционного минувшего столетия бизнес этот у нас, еще не став на ноги, начал валиться, но его поддержала, подперла своим энергичным плечом молодая демократия. На самом-то деле ни молодой, ни какого-либо иного возраста демократии не было, откуда ей у нас взяться, но все стали в нее играть - и избираться кто в депутаты, кто в президенты, кто куда. А выборы - это не только политика, власть, это бизнес, в том числе шоу-бизнес. Нам с Ростиком, имея театр-студию, надо было не головы, а пустые барабаны на плечах носить, чтоб не взять тут свое. Так мы и брали столько, сколько могли, не разбираясь, с националистов берем или с коммунистов...
В дверь постучали - и сразу в них просунулась голова ангела с рождественской открытки, пацана лет пятнадцати, который с порога заулыбался.
- Можно к вам?..
Все, что вертится возле Марты, вертится быстро.
Он вошел и стал посреди комнаты, словно подготовился к допросу. Выглядел он обворожительно - пара кукле Барби. На сцене такому достаточно лишь появиться да кудрями встряхнуть... На него смотреть будут, а не слушать.
- Вам звонили...
- Звонили. Тебя как звать?
- Поль.
- Как?!. Извини...
- Да ничего... Мало кто не удивляется. Отец в честь Пола Маккартни назвал, а мать смягчила имя. Ее по молодости больше к французам тянуло. Я тогда не мог быть против.
- А сейчас?
- И сейчас не против. Привык.
- Отец музыкант?
- Инженер. Компьютерами занимается.
"Вон оно что..."
- Ты с моим сыном дружишь?
- Не то, что дружу... Курирую. Он подросток у вас, а мне уже двадцать.
Я всмотрелся в него и не поверил.
- Не выглядишь...
Поль улыбнулся такой небесной улыбкой, что я понял Марту: необычный... Только прижать да расцеловать.
- Тем и пользуюсь...
"Да еще, смотри ты, искренний какой..."
- Каждый пользуется своим... Что ты умеешь?
- Вроде бы играть... вроде бы петь...
- Тогда пой.
- Что?
- Что хочешь.
- А можно вашу песню?..
"Ангел, херувимчик - и к тому же хитрунчик..."
- Давай мою.
- Вы подыграете?.. Или я сам?
Я поднялся из-за стола и подошел к роялю.
Какую?
"My Insomnia, my Sleeplessness..."
- У меня нет такой песни.
Поль сделал вид, будто растерялся.
- Как нет?.. Есть. Вы ее у Майкла Джаггера слизали... - Он сыграл начало мелодии... - Забыли? Гениальная песня, я рос вместе с ней. - И улыбнулся ангельской улыбкой.
- Та-а-к... - Я не находил, что сказать, кроме этого "та-а-к", и у меня машинально сжимался кулак, но я только сжимал его и разжимал, сжимал и разжимал...
Лет двадцать тому, когда я считал себя не лабухом, а музыкантом и силился стать композитором, Поль свою улыбку ангельскую вместе с зубами бы проглотил, мало что пацан... Злой я был, когда щемился в гении.
Я не слизывал мелодию у Джаггера, похожим было только начало. Несколько нот - где-нибудь в середине никто бы и не расслышал.
Оно как случается?.. Услышишь мелодию, забудешь ее, совсем не помнишь - и вдруг через время она всплывает, как твоя. Это реминисценция, ты случайно, бессознательно присваиваешь что-то из чужой музыки, но поди потом кому-то это докажи...
Меня не однажды, как носом щенка в писи, тыкали в те джаггеровские ноты, но ведь не пацаны тыкали, приходившие, чтобы я их прослушал! Поль демонстрировал нарочитое, откровенное нахальство, с которым на что-то он рассчитывал, только на что?.. Об этом я никак не догадывался - и смотрел на необычного Поля все более раздраженно. Очень уж девичье лицо, слишком пунцовые губы, пушистые веки, многовато в нем сладенького... Кандидат в гомосеки, если уже не там. Кстати, чем он с сыном моим занимается, куратор?..
Пока я сжимал и разжимал кулак, Поль, ожидая, вновь пробежал пальцами па клавишам, повторив мелодию.
- Не злитесь... Вы со вкусом музыкант, не лишь бы что слизали.
Может, врезать ему все же?.. Не бить - щеточкой под задницу...
Он открыто провоцировал меня, наглости было уже достаточно, чтобы дольше не терпеть, выставить ангела за дверь, только что из того?.. Поль будто бы сразу давал мне понять, что я ни в чем его не переигрываю, ничем не лучше его, соперничал со мной без причины соперничества, или причина была, но такая, что не догадаться...
Я не стал отвечать ему на комплимент.
- Выходит, ты уличил меня - и с тем пришел? Чтобы я послушал тебя и на сцену поставил?.. Ты нормальный?
Поль вновь улыбнулся, он, похоже, просто не мог, не умел не улыбаться.
- А вы?
Пришлось еще раз перетерпеть. Я даже не понимал, почему?..
- Думаю, что нормальный.
- Так и я о себе так же думаю... И отец мой, который Полом меня назвал, так о себе думает, и мать, которая переиначила меня в Поля... В стране, где я Павэлкам, ну, пусть Павалам должен быть, это нормально?
Я подумал о Ли-Ли.
- Тут как раз ничего такого... Один мой знакомый, совершенно нормальный, доктор философии, дочь назвал по-китайски...
- Ли-Ли? - импульсивно спросил Поль - и тут же прикусил губу в уголке рта, сожалея, должно быть, что поторопился спросить.
Не здесь ли причина?..
Этого я не ожидал, что-то царапнулось внутри, сразу вспомнились слова Ли-Ли: "А то я или просто лежу, или стою на карачках, дергаюсь..." - и не без усилий удалось мне сделать вид, будто нисколько я не удивлен, что Поль знаком с Ли-Ли. Но от того, чтобы не спросить об этом вроде бы равнодушно, удержаться я не смог.
- Ты знаешь ее?
Да и надо было спросить, почему нет? Хоть ясно ведь, что знает... И как я спросил, так Поль ответил - вроде бы равнодушно:
- Знаю. Петь пробовали вместе... Ли-Ли поет неплохо, не слышали?..
Я не слышал. Не думал даже, что Ли-Ли поет. Если не считать пением звуки, вырывающиеся из нее в небесных полетах. Так мало кто петь умеет. Да никто так не поет, кроме Ли-Ли.
Но ведь не с кем-то.
Что это со мной?..
Ли-Ли и сама не скрывала, что все у нее до меня было, хоть и без полетов... Оно и не могло не быть, смешно думать, будто не было, и я относился к этому спокойно - да я никак к этому не относился... Сам ведь с "профессоршей..." Паскудно, могло этого не быть, но, если уж так вышло... Я музыкант, мне мало одной песни. И вдруг... только что... представив Ли-Ли с этим ангелом... Да само собой!.. неизбежно!.. такой красавчик с такой красавицей!.. как они могли пропустить друг друга, не попробоваться?.. Если только он действительно не из голубых - по голосу сейчас и распознаем...
- Не слышал я, как Ли-Ли поет, - стал искать я в столе... что-нибудь, чтобы руки занять - кулак опять сжиматься начал. - Давай ты уж голос подай, если с собой принес.
- Принес, - вынул Поль из кармана кассету. Я взял ее, повертел в руках и бросил на стол.
- Так не пойдет. Зачем мне запись слушать, если ты здесь живьем?
Белый, словно снежок, Поль порозовел.
- Я не буду петь.
- Почему?
- Не хочу...
Да он комплексует! Нервничает, трусит и, чтобы защититься, решил нападать... А я уж черт-те чего напридумывал!
Сев к роялю, я взял несколько аккордов той самой "слизанной" джаггеровской мелодии. Но своих аккордов, не из начала...
- Давай, давай эту украденную, с которой ты рос... Не зажимайся, никого ведь, кроме нас, нет...
- Есть!
Поль, едва не отбив мне пальцы, грохнул крышкой клавиатуры.
- Не буду я петь! Вы тупой, как колун! Ничего не поняли! Только разобиделись! - бросился он к двери. - А я не хочу, чтобы вы во мне ошиблись! Потому что я вовсе не тот, кем кажусь!
Он уже выходил, но я успел еще вслед ему спросить:
- А кем ты, думаешь, кажешься?
- Ангелом! Разве не так?.. А во мне дьявол живет!
И грохнула дверь. Как много грохота с ангелами...
Чтобы в самом деле я что-нибудь понял - так разрази меня гром... Надо будет Марте позвонить или даже встретиться с ней: что это такое?.. И на хрен нам приснились такие необычные?..
Кассету я прослушать не успел: позвонил Ростик и сказал, что готова баня.