XXII ПЕРАБОР

Назавтра, после того, как фикус забрали, позвонила Стефа: "Ты зачем пистолет ему дал, душа твоя в блядях!.." - и Зиночка над Стефой заголосила в трубку таким голосом, которым разве что немой голосит: "Он убился! Убился!! Застрелился!!! И куклу убил!.. Куклу! Куклу! Куклу!.."
Стефа выматерилась по-крабичевски - как некогда в молодости, когда была спутницей жизни…
Алик пришел к ним среди ночи, вытащил Зиночку на улицу, с ней говорил, потом уехал, вновь появился утром, они на работу обе собирались, попросился у них остаться, Стефа и Зиночка вернулись вместе, Стефа за Зиночкой в больницу заскочила, как будто чувствовала что-то - а он мертвый в комнатке Зиночки в обнимку с простреленной куклой. Грудь ей прострелил слева - и сам стрельнулся в сердце.
Три дня тому, из тюрьмы домой добравшись, где ждал меня Алик, чтобы ключи отдать, я спросил сразу, где он пистолет запрятал, а он уперся на том, что после покажет, потому что, пока у меня с Ли-Ли такое, нельзя мне с пистолетом, он за меня побаивается. Я сам по всей квартире искал - не нашел, и Алик сказал, что не в квартире.
И я разделся и стал под душ…
Экспертиза показала, что пистолет тот самый, из которого Игоря Львовича убили. Следователь Потапейко, допросив Стефу и Зиночку, вызвал меня и осведомился, коробок спичек на краю стола подбрасывая, стараясь, чтоб тот вертикально стал:
- Что делать будем, Роман Константинович?..
Мне все равно было, что он делать будет, и тогда Иван Егорович сам выказал сочувствие - может, и не за деньги…
- Мы же просили вас найти и сдать. А теперь кто заступится?.. Наоборот. И посмотрите, покажу вам по старой дружбе, какие девчонка перепуганная показания дала…
Зиночка засвидетельствовала, что в ночь перед самоубийством Алика она сказала ему про нашу близость на мансарде. Внизу протокола допроса: "С моих слов записано верно".
Я не стал спорить: пусть так, если так Зиночка хочет. И тоже подписал протокол… Подумал только, как оно выглядит все… беспомощно-униженно, будто на операционном столе, когда с небес, где летает, почти неуловимое, спускается в милицейские протоколы.
- Мы проверили ее, хотя это, между нами, незаконно, - забрал протокол Потапейко. - Она совершеннолетняя и не показывает, что вы ее вынудили, но заключение гинеколога… вот оно, странное, плева без надрывов, так как тогда? Аномально? Надругались?.. Анально-орально?.. А если не было ничего, так кто же виноват, что вы фантазер такой?..
Слушать его невозможно было… Только в морду, в хряпу… И я не выдержал - чтоб хоть как-то, хоть кому-нибудь из них, хоть кому-то.
- Теперь ты у меня сядешь, - сплюнул в мусорную корзину Потапейко. - И посидишь…
Это было на второй день, как Алика не стало, с утра, а ближе к обеду меня разыскал брат-мильтон и передал от Петра Зиновьевича, друга Ивана Егоровича, предложение встретиться…
- Я не сказала ни слова, но вы убийца, Роман! - бросила в лицо Лидия Павловна, вернувшись после меня с допроса у Потапейко, который и ей по старой дружбе протоколы показывал. - Какого мальчика не стало! Какой был мальчик!.. - Взбешенная, Лидия Павловна восстала даже против того, чтобы я из морга судмедэкспертизы тело забирал, только кому еще? Был отец, который где-то по миру шатался, - где его найдешь?.. Я даже названия деревни, где Алик жил, не знал.
Стефа сказала, что Зиночка знает и название, и деревню. Недавно ездила с Аликом, он упросил, чтобы поехала, посмотрела…
Мы с Ростиком, когда богатыми были, микроавтобус для студии купили: на срочные халтуры с лабухами отскакивать. Зиночка подальше от меня - в самый конец, на последнее сидение села. Не хотела ехать, Стефа прикрикнула: "Езжай! Тут смерть, а не твои фантазии! Как без отца хоронить, если отец есть?.."
До Новогрудка, деревня Алика за Новогрудком была, Зиночка молчала. Дальше нужно было дорогу показывать - она пересела. А рядом сидеть и молчать - не просто.
- Я рассказала ему так, как вы мне рассказали, как могло бы у нас быть… Чтобы отцепился, мне с вами не мешал, по ночам не бегал - он же ребенок… А он понял так, будто на самом деле было… Он из-за ничего застрелился.
Мне впервые подумалось, что Зиночка почти такого же возраста, как и Ли-Ли…
- Здесь направо, - показала она, - и вон тот дом… Там чужие люди живут, злятся, потому что деньги отдали, а бумаги на дом не в порядке. Ищут отца Алика, так, может быть, нашли…
Зиночка все наперед, в дорогу проговаривала, а когда остановилась, ко мне повернулась:
- А почему он в куклу выстрелил?..
Я заглушил мотор.
- Сама ты как думаешь?
- Не знаю… Следователь сказал, что болезнь есть такая, психическая…
Если бумаги на дом и не в порядке были, то сам дом на высоком, из валунов, фундаменте, с окнами в рост человека, с остро склоненной, местами латанной, но такой красной, словно совсем новой, черепичной крышей, - дом был еще какой досмотренный.
На двери висел замок.
- И что еще тебе следователь сказал?
- Чтобы вам ничего не говорила … Нет хозяев, а тогда были…
Метрах в сорока от дома, на него фундаментом и окнами похожее, стояло в окружении высоченных дубов двухэтажное строение с двумя колоннами на входе, между которых сидел на ступеньках мужик с костылями. Он крикнул сипло, как простуженный:
- В Менск они подались! Сына Альгердова хоронить! Из милиции сегодня с утра сказали, что сын Альгердов застрелился! Самого его нет, они и поехали…
Мы подошли, я присел к мужику на ступеньки, протянул руку… Он, подав свою, вытер ладонь о лацкан пиджака - такого, которым уже ничего нельзя было вытереть:
- Казимир.
Рука его, натренированная костылями, сжала мою, как клешня.
- Какого сына? Алика?..
- Альгерд он, а не Алик. Как и отец. Алик, чтоб проще, а по крови - Альгерд.
Он так и сказал: по крови. Но больше меня удивило, что Алик - Альгерд. По звучанию, на слух - это не разные имена, а разные люди.
Зиночка также удивилась: "Поехали?.. Они ведь чужие…" - и Казимир сказал: "У смерти чужих нет". Потом спросил:
- А вы кто?..
- Мы как раз за отцом его… Он не объявлялся?
- Вряд ли объявится. За справедливостью в Гродно подался. Продал дом, собрал все деньги - и за справедливостью. Это в наше время… Живым где-нибудь и закопали, деньги забравши… - Казимир вздохнул. - Кончился род.
Можно было ехать, но мне хотелось поговорить с ним, мне хотелось с кем-нибудь по-человечески поговорить.
- За какой справедливостью? Он же пил…
- Но мозги не пропивал!.. Альгердовичи мозги никогда не пропивали. Его в Новогрудке судили ни за что, будто на заводе газовом плиты газовые крал. Засудили условно, можно сказать, отпустили. Так иди, если отпустили, а он нет: а имя?.. Честь?.. Из районного в областной суд на пересмотр подал - да еще требуя, чтоб настоящих воров судили, которые страну растаскивают… Как ты думаешь, кого?
Я вид сделал: мол, откуда мне знать? - и Казимир кивнул:
- Вот-вот… И все так… А он хату продал, чтоб честь откупить, честь дорого стоит.
Про честь Альгерда, отца Алика, Казимир с гордостью сказал. Как про свою…
В машине водка была, она валюта в дороге, я на всякий случай прихватил - сходил и принес бутылку.
Казимир покачал головой: "Народ спаиваешь…" - но бутылку открыл и достал из кармана пиджака пластмассовый стаканчик: "За упокой души последнего из рода Альгердовичей… Сыздавна у них так: чуть что, до трех не считай - драться ли, стреляться ли. Шляхта…"
Я прокручивал в голове свои разговоры с Крабичем и смутно припоминал, что Альгердовичи - чуть ли не из князей…
- Вот это поместье их. После тут - то клуб, то больница, то сельсовет, теперь ничего. Стоит пустой, грызут мыши с крысами. А тот дом, что продан, был для эконома. Советы пришли и, конечно, под корень. Они не сбежали от советов - Бог их знает, почему… Один только из всей семьи и уцелел, дитя не расстреляли. А ссылать его не с кем было … Это дед их, умер. В детдоме, в школе, во всем советском жил, а умер Альгердовичем, а?..
Казимир сам этому удивился.
- Кровь… Я пацанком был, а их помню. Они одни и были здесь - люди. Остальные все - быдло. И я из того же стада…
То, как он принижает себя, неприятно было слышать… тем более, после слов про честь. Хотя он безразлично, без злости говорил…
Поместье на возвышенности стояло, дом для эконома чуток ниже - и дальше деревня: с добротными хатами, досмотренными усадьбами… Домовитая, хозяйственная, как и все западно-белорусские, деревня, только с горьковатым, как дым над невспаханными холмистыми полями, запахом запустенья.
- Ну почему же быдло?..
- Быдло - оно по одной причине быдло, - подвинулся ко мне и пронзительно в глаза посмотрел Казимир. - Потому что оно быдло. Потому и ходим под пастухом, которого Альгердовичи и к яловой корове не подпустили б… И оскотиниваемся, быдлеем и быдлеем…
Я поймал себя на том, что или не знаю, или забыл, какая она - яловая корова?.. То ли чем-то больная, то ли по виду какая-то яловая?..
Казимир встал на костыли, прислонился к колонне и полез в штаны. Долго так стоял, ничего у него не получалось…
- Холера б на хворобу эту: и терпеть не могу, и не… Ты, девчурка, не стесняйся, не этого стесняться нужно… Так вот все мы теперь: и терпеть не можем, и… фу-у…
Зиночка отвернулась.
- Злой какой… Почему все такие злые?..
Казимир услышал.
- А отчего добрым быть?.. Ладно, пускай тогда советы пришли, большевики да еще русские - чего им нас жалеть? А теперь кто пришел?.. Какие ни есть, пусть бандиты, но свои. Что ж они своих-то не жалеют, вздохнуть не дают?.. Самими собой почему не дают почуяться?..
Застегнув штаны, он сел, глотнул… Я спросил:
- Почему?
- Потому что босота. Босоте над босотой только власть дай… И Бога нет.
- Бог есть, - быстренько сказала Зиночка и перекрестилась, чего раньше за ней я не замечал.
- Но не наш и не у нас. Наш нас оставил…
- Бог один.
- Или мы его оставили… - не обратил никакого внимания на набожность Зиночкину Казимир. - Я вот по крови белорус, а чтоб проще - поляк. С белорусом во мне не разберешься, а то ли в церковь, то ли в костел надо ходить… Ха! - хлопнул он себя по коленям. - Всю жизнь только и молюсь, чтоб с костылей спрыгнуть, а хрена тебе! Два месяца тому в Кракове был, там сводная сестра у меня… Папа их из Ватикана как раз приехал. Миллион поляков слушать его собрался, больше миллиона! Он говорит еле слышно, а миллион народу за ним слово в слово повторяет. На одном дыхании!.. Больше миллиона!.. Вот что значит, когда Бог есть.
Он глотнул еще и вдруг спросил, кивнув на Зиночку: "Пацан из-за нее застрелился?.." - и Зиночка, спрятав в руки лицо, закричала, я не ожидал: "Не из-за меня! По дурости! Из-за ничего!.."
Казимир завинтил бутылку: "Жаль… Тут у нас и про отца его говорят, что дурак. Что дом - это дом, а честь - ничего. Пусть бы, мол, плиты крал, мы бы у него покупали…"
Успокоилась Зиночка, когда выехали из деревни.
- Лезут все… Следователь сказал, что вас посадят…
- Могут.
- Надолго?
- На сколько захотят…
Зиночка спросила вперед, в дорогу:
- Можно - я вас ждать буду?..
На выезде из Новогрудка - отец Ли-Ли, я вспомнил, из Новогрудка, отсюда он в Минск поехал на китайского философа учиться - толпились вдоль дороги люди, голосовали. Я притормозил, открыл дверь: кто влез - тот влез. Может, кто-нибудь из философов…
Я наблюдал за ними в зеркальце. Двенадцать человек. Семеро теток и пятеро мужиков. И постарше, и молодые… Не сказать, что красивые, красивых лиц вообще мало, это мировой дефицит, но и не страшные. Обыкновенные… Встречаются со мной взглядами - и сразу отворачиваются, делая вид, будто что-то уж очень их занимает у дороги. Почему мы, встречаясь взглядами, мгновенно друг от друга отворачиваемся?
Не доверяем друг другу, прячемся… Но ведь мне они доверились. Сели в машину. Понятно, им ехать нужно, но и доверились… А вдруг я вон с того моста? - мне жена изменила.
Алик мог бы с моста? Или с бомбой, как Феликс приснился… Чтобы не одному, а вместе со всеми?
Алик куклу прострелил.
Хоть, что это я, - какой Алик? Альгерд. Шляхта, голубая кровь, если вообще не из князей…
"Следователь сказал, что болезнь есть такая, психическая…"
Мне уже так не заболеть.
И в машине, похоже, не больные. Психически здоровый народ.
Да, народ - кто ж еще?.. И не фиг взгляды отводить - знаю я, про что вы думаете. И всю дорогу думать будете, пока не вылезете: сколько заплатить? Столько - маловато, больше - жалковато. И когда возьму я деньги, сколько дадите, не сказав ничего, тут же подумаете: эх, переплатили!.. Можно было бы и меньше, а то и вовсе за так проскочить, он припыленный какой-то. А вдоль дороги голосуя, согласны были на все, и больше готовы были, куда больше заплатить, только бы подобрал, подвез…
Так кто и что вам должен? Президент?.. Вы голосовали - он подобрал. И платите.
И не доверились вы мне, ни при чем здесь доверие. Просто тупая уверенность, что я такой же, как и вы. Не кретин, чтобы с моста срываться.
Слегка сбросив скорость, я обернулся в салон:
- Платить не нужно.
Совсем другие лица, совсем другие… И жесты уже не те, жесты… Вон как тетка откинулась, а то сидела - чтоб меньше места занимать.
Холявщики. Новая власть из этих людей холявщиков сделала. Вот в чем проблема, а не в языке с культурой, как Крабич распинается.
- Премия вам. Я в Новогрудке вашем на заводе газовых плит столько хапнул!.. На этот автобус и еще на один.
И вот что это на лицах, на открытых лицах простых наших людей?.. А вот что на них, подвытянувшихся: если хапнул, так что ж за премия такая - подвезти? Оно ж ничего, пусто. Мог бы и поделиться: наш завод, а не твой. И никто не возмущается, не спрашивает: если хапнул, так, может, тебя на автобусе в тюрьму?..
Мне в тюрьму как раз - и Зиночка ждать будет.
- А как вам власть сегодняшняя?
Ого, как напряглись!.. В окна опять уставились, а что там за окнами? Лес, чтобы спрятаться…
- По-моему, так говняная…
Молчат… Молчат в лес…
Когда они выходили возле метро на Пушкинской, - где Ли-Ли неподалеку жила, откуда и до кладбища Кальварийского рукой подать, где жила Амиля, - один мужик деньги бросил: "На, подавись!.." - а второй сказал: "Оттянулся ты на нас…"
"Философы…" - подумал я и повез домой - через Грушевку - Зиночку, а она, доехав, спросила: "Можно я на похороны не пойду? Мне увидеть его страшно…"
"Какая ж ты медсестра?.." - начал я, и Зиночка дверцей хлопнула: "Про это вы уже спрашивали!.."
И в самом деле, спрашивал… Надо бы с Зиночкой поговорить, как с Ли-Ли, сказать все, как оно есть, но Зиночка не Ли-Ли - и Стефа выскочила из подъезда: "Стой!.. Алика забрали, Лидия Павловна позвонила, чтоб помогли прибраться…"
Алика, пока я ездил, забрали Ростик с Крабичем, Ростик еще пару лабухов прихватил - гроб в комнате Игоря Львовича стоял. Крабич, которому Лидия Павловна, конечно же, рассказала все, о чем у Потапейко дозналась, сразу подошел ко мне:
- Это правда было?
- Нет.
Он кивнул и отошел. Поверил - мы иногда верим друг другу… Хотя, если говорить о чем-то большем, чем правда, так как раз было.
Я не люблю правду, она не для нормальных людей. Никогда не любил, думая, разумеется, так, как воспитывали, по-пионерски: пионер - сама правда.
Думать и любить - это разное.
Как-то опыт психологический - в фильме каком-то научном, Камила посмотреть принесла: "Кино про тебя…" - меня поразил. Разным детям клали игрушку за спиной: "Твоя будет, если угадаешь, какая". Потом делали вид, будто отлучиться нужно, и предупреждали: "Не подсматривай, потому что вернемся и заберем". Отойдя, наблюдали и, вернувшись, спрашивали: "Подсматривал?.." Не подсматривали, или, взглянув, правду говорили только глуповатые дети. Остальные, все как один, подсматривали и говорили, что нет.
Поищи дураков - правду говорить.
А кино - настолько же про меня, насколько и про всех… Как мы рождаемся, живем и умираем. И если с тем, как рождаемся и почему умираем, еще можно разобраться, то с тем, как и для чего живем…
- Лабухи на похоронах сыграть готовы, - доложил Ростик. - Как ты?..
- Я тоже.
Он не понял.
- Что тоже?
- Сыграть готов. Привезешь завтра дудку?
У Ростика труба есть. Классная труба, он рассказывает всем, как у Майлса Дэвиса в карты ее выиграл. И, чтобы поверили, рассказывает еще, как Майлс Дэвис анекдот ему рассказывал. Про лабуха американского, который в больнице лежит, и лабухи американские проведать его приходят. А доктор торопит: "Быстрее, ему пять минут осталось". Те в палату: "Джон, ты хотел бы с Джимми Хендриксом слабать?.." Лабух, едва дыша: "Всю жизнь мечтал…" - "Тогда прощай, у тебя пять минут на сборы, Джимми не любит, когда опаздывают".
- Так ты же тут как-то… - оглянулся Ростик.
- Нормально. Кто я ему? А так - все на местах.
Ростик сказал:
- Что ж…
Войдя в комнату Игоря Львовича, я почувствовал, что мне взглянуть на Алика тоже страшновато. Возможно, не так, как Зиночке, и не на Алика… я его из морга забрал бы, если бы не бзик Лидии Павловны, которая черной сидела возле гроба… страшновато взглянуть на Альгерда. Но отпроситься с похорон мне было не у кого.
Я не узнал его. Не то, чтобы не узнал, это был, конечно, Алик, кому еще быть, но и не Алик, не мальчик - смерть сделала из мальчика мужчину. Я увидел, как она стояла над ним, чисто-белая, неприкрыто счастливая, что приняла достойного, и все хотела поправить волосы, у Алика прядь выбилась из-за уха, но никак не могла поправить, чтобы не заметили - и тогда Лидия Павловна встала и поправила. Алик и перед смертью в белом, и перед Лидией Павловной в черном, перед всеми был спокойным, уверенным в правоте того, что свершил.
Я не был настолько уверен, как он, и спросил: "Что же вы, Альгерд Альгердович?.."
Он едва заметно улыбнулся, поняв, что я был у него дома.
"Как там?"
"Нормально. Казимира видел".
"Отец так и не вернулся?"
"Нет. - Мне захотелось чем-нибудь зацепить его, чтобы он не был таким спокойным и уверенным в правоте. - Ты зачем сказал, что отец просто пьяница?"
"Я так не говорил. Вы так поняли, чтобы проще. А объяснять - кому слушать хочется?"
"Я бы послушал…"
"И что? Бросились бы помогать?.. Вы и так мне помогли - у Лидии Павловны поселили. Она вон, видите, как мать…"
"Так пожалел бы".
В Алике что-то дернулось, слегка исказилась правота - и Смерть сказала, не промедлив:
"Здесь некого жалеть".
Алик вновь стал спокойным, он доверял Смерти.
"Почему Зиночки нет?"
"Боится".
Он во второй раз улыбнулся - какая мечтательная у него улыбка:
"Я бы тоже боялся. Ребенок…"
"Ей столько же, сколько Ли-Ли".
На лице Алика отразилось спокойное удивление.
"Действительно… Я про это не подумал… Тем более…"
"Что - тем более?"
"Тем более ребенок. Вы ей скажите, что и завтра можно не приходить. Мертвым в том нужды нет, а живым тяжко".
"Я ей скажу. И попросить хочу…"
"Вы у меня?.. Что?"
"Можно я на кладбище говорить не буду, а на трубе тебе сыграю?"
Алик ожидал, что скажет на это Смерть. Спросил у нее: "Разве про такое спрашивают?.." - Та подернулась, и тогда Алик согласился: "Как себе хотите, сыграйте… А то Зиночка про вас: он музыкант, он музыкант, а я и не слышал ни разу".
"Зиночка перед тобой не виновата. Только я".
"Я знаю. Теперь я про все знаю… Никто не виноват, только каждый сам. И если…"
"Хватит! - ревниво прервала Смерть, и я перестал слышать Алика. - Успеете наговориться, этого не так долго ждать, как кажется".
"А там я буду с ним?.." - спросил я у Смерти, и она сказала нервно, потому что у Алика прядь из-за уха выбилась, волосы жили своей собственной жизнью, с которой Смерть не справлялась: "По мне так нет, но там не мой приход".
Я, не поворачиваясь, спиной выходя в прихожую, едва не упал, зацепившись за порожек, и схватился за вешалку, вцепился в шубу Лидии Павловны. Снова повесить никак не мог…
Помогла незнакомая молодая женщина - повесила:
- Это вы к нам ездили?..
Приоткрылась входная дверь, я подумал - потому что шуба сорвалась - что за ней, может быть, Ли-Ли, но вошла Зоя. Бледная, в черном платье с красными розами - ей шло… Кивнула мне, взглянув на женщину, и, рассыпая розы, бросилась плакать к Лидии Павловне, которая заголосила: "Какой мальчик!.. Какой мальчик…"
- Нам поговорить нужно - не с кем, - все стояла передо мной женщина. - Можно с вами?.. Я Галина…
На кухне сидел ее муж, Сократ, они у отца Алика дом купили.
- Мы не против были, пускай бы с нами жил… А он к смерти тянулся…
- Про что поговорить?..
Я был уверен, что про бумаги на дом.
- Про это, про что еще… Его дома похоронить надо, он там лежать хочет, мы так думаем. Рядом с предками - что ему здесь сиротиниться?..
Я взглянул внимательнее: она статная, красивая, он также не топором тесаный… Молодые, крепкие мужик и баба. Видно, что хозяева, поэтому ко всему и к смерти - по-хозяйски.
Почему, кроме них, никто не подумал, где Алик лежать хочет? Ни я, ни Лидия Павловна - никто? И я разговаривал с ним - и не спросил…
- Мы не подумали… - присел я на табурет, на котором Игорь Львович сидел, голову на топоре качая, и Галина сказала:
- Потому что вы чужие.
Я едва не ответил: "У смерти нет чужих…" - но про это они, наверное, знали, потому спросил:
- А вы?
- Мы через могилы свои. Наши предки все там вместе.
- Через могилы все свои… Какая разница, где лежать?
- Такая же, - Сократ сказал, - как и разница, где жить. Мы вот раздумывали: дом купить или за границу съехать, потому что белорусом быть - беда. Да что поделаешь?.. Честь не позволяет кем-то другим стать.
Пожить там у них на Новогрудчине, с ними и Казимиром - что ли?.. Посмотреть: не только же они трое не влезли в микроавтобус?..
Я сказал им, чтобы ехали и ждали завтра Алика дома… И соврал, не любя правды, Лидии Павловне, что отыскался отец, который сам при смерти и просит привезти сына.
То, как восприняла это Лидия Павловна, заставило меня еще раз удивиться ей.
- Что же, я с Игорем лягу.
Зоя забеспокоилась: "Как бы Ли-Ли не опоздала… Она самолетом завтра собиралась, нужно позвонить, чтобы на поезд сегодня села".
Во мне будто бомба маленькая взорвалась… Ну, конечно, на утреннем поезде…
Сократ с Галиной были на машине, я их проводил. "Мы все подготовим: могилу, поминки… Спасибо".
Набрали себе хлопот - и спасибо. Что я знаю, лабух, про этих людей на этой земле?..
Крабич говорит, где-то он вычитал, не в "Трех мушкетерах" и даже не в китайской философии: "Родина - судьба и могилы". Хотя мог и сам придумать, или переиначить, за ним водится такое: придумает и говорит, будто вычитал, потому что кажется, будто вычитанное умнее…

Ли-Ли не опоздала.
Я во двор смотрел, подкарауливая ее с московского утреннего поезда… Ли-Ли махнула мне в окно - и вбежала в подъезд Лидии Павловны. Она с цветами, так, может, потому…
Смешно: как мальчик.
"Не хочу в твой дом", - сказала у Амеда Ли-Ли.
Пора ехать…
У Рутнянских все уже были в сборе.
- Как ты?.. - вышла Ли-Ли из комнаты Игоря Львовича в прихожую, поцеловала в лоб. Как только что в лоб Алика поцеловала.
- Какой мальчик…
Я не сам, кто-то за меня во мне спросил, я и ненавидел его за слабость, и сделать с ним ничего не мог:
- Ты со мной, Ли-Ли?
Она в глаза мне глянула… жалея, и так еще, будто заклинала, чтобы понял я то, что сейчас она скажет:
- Феликс жить без меня не будет.
Лабухи гроб подняли, я бросил торопливо: "Потом поговорим…" - и Ли-Ли отступила от меня к Лидии Павловне: "Я вечером самолетом…"
Поговорить потом не получилось… Я только спросить успел - во дворе, когда в машины садились: "Ты почему с ним в Москву поехала?.." - и Ли-Ли, будто прося, чтобы не начинал я, не цеплялся за это, когда все решено, ответила быстро, тихо и вниз: "Потому что в Америку не хотела".
Я так и подумал, заподозрил, когда вдруг картинка такая, как открытка новогодняя, нарисовалась, на которой Феликс - ангел. На земле не бывает ангелов… Хотя что мне с того, что Ли-Ли тихо и вниз это подтвердила? Это уже Феликса проблема, для меня какая разница - где с ним Ли-Ли?..
Да Феликс ни в чем и не обманул. Просто не сказал всей правды. Которой я не любил, и которую - также не всю - сейчас быстро сказала Ли-Ли.
Так всегда будет: не всю, не всё… Потому как, если было бы всё, так давно бы все закончилось.
В Новогрудок ехали отдельно: Ли-Ли и Лидия Павловна, Зоя, Стефа и Зиночка, которую Стефа заставила поехать, - в катафалке с Аликом, а я с Крабичем, Ростиком и четырьмя лабухами - в микроавтобусе.
Трубу Ростик принес.
Когда доехали, возле дома с острой черепичной крышей толпился народ - необычно для похорон возбужденный. Сократ встретил, озабоченный: "Тут нежданка такая…" - и провел в дом, где в гостиной два стола под белыми скатертями стояли, и на одном, закрытый, гроб. Я догнать не мог: мы с гробом - и в доме гроб… перекладывать, что ли?.. что за обычаи такие?.. но увидел портрет с черной лентой: пожилой человек, на Алика похож глазами, лицом… и меня прожгло: отец!
Он умер, потому что я накаркал!.. И как странно, что крышка на гробе - у нас только на кладбище накрывают…
Казимир, который в углу у высокой изразцовой печки сидел, я и не заметил его сразу, встал на костыли: "Давай выйдем…"
"Как это, Казимир?.."
"Вы поехали - снова тот милицейский, который про Алика с утра сказал, на газике. И говорит, чтоб я нашел, если хозяев нет, кого-нибудь за Альгердом съездить. Я отвечаю, что так понял - его не повезут, в Менске похоронят, туда Сократ с Галей и поехали, а он: да за старым!.. Того в карьере под Гродно нашли, недели полторы как убитого. А перед этим он в участке у них сидел, откуда сбежал как будто … Сами убили и закопали, а потом сами нашли, чтоб на них не висело - я тебе говорю. И милицейский так думает, он их нравы знает и он из наших, только боится…"
Последнее Казимир проговорил так, будто я, городской, столичный, могу не бояться и смогу что-то сделать, найти какую-то управу…
В ходе похорон что-то не складывалось, не стыковалось, Крабич с Ростиком и Сократом разбирались во дворе с попом, на что-то его, прижав к дровам, уламывали, у них не получалось - и Крабич подозвал меня:
- Я побожился, что все сплетни, парень не самоубийца - ты перекрестишься?
Сократ переминался виновато: это действительно его забота, если уж взялся за похороны… Но, конечно, в голове не держалось, как и у меня даже не промелькнуло - у кого в голове такое, хоть бы и у Сократа?.. Лет тридцать назад знал я подростка, которого поп на кладбище похоронить не дал. И хотя там совсем другое было, но во грехе оно, выходит, то же самое - во всяком случае для попов?..
Ах ты, Зиночка, коза…
Единый Бог умирать начал, когда из пещеры вышел… А в храмах Его не Он, а попы с ксендзами живут.
- Не самоубийца. И если ты побожился, так зачем всем…
- Пускай… - вроде как сдался поп. - Я мог и не знать. Но остальное все - нет.
Крабич спросил нахально, не отойдя со мной, не отвернувшись даже:
- У тебя деньги есть?
Поп насупился.
- При чем деньги? Один православный, второй католик - и вместе? Ни за какие деньги!
Господи, зачем мы сюда приехали?..
Оказалось, проблема не в самоубийстве только… Мать Алика православной была, вышла за католика и не поменяла конфессию, Алика также в церкви крестила - и теперь, если отпевать, так сына в церковь нести, а отца - в костел… Да еще если ксендз согласится, которого нет: вчера - никто же не знал ничего - куда-то взял да подался. Послали за ним, но найдут ли…
Ростик сказал: "Хорошо, что я жид", - и Крабич с ним, как мне показалось, впервые согласился.
Я отвел попа:
- А если договоримся… и дома?..
- Дома пусть оба лежат, - оглянувшись по сторонам, безысходно вздохнул поп. - Откуда мне знать, кто и что у кого-то дома… Хоть так, хоть в гробу.
Сократ на все был согласен: "Пусть уж так, хоть как-то… Пусть над сыном отслужит, так что-то и отцу перепадет, да и бабы отпоют… А ксендза, может, и к лучшему нет, а то бы уперся: а кого, а того ли хороним? В гроб еще полез бы - такой заядлый".
Их же еще и на разные кладбища нести! Сына и отца на разные кладбища…
- Говорил же тебе, почему я не белорус, - буркнул Казимир, когда я спросил, как же оно выглядеть будет? - Был бы свой Бог да своя церковь, так и выглядело бы все по-божески и по-людски.
Вчера, когда он про своего Бога говорил, я не очень-то его понял, теперь дошло…
Во всех неожиданных похоронных перипетиях почему-то всем хотелось участвовать, никто не оставался в стороне, даже Лидия Павловна теологический диспут завела с попом, который отвечал, глядя на нее грустно и устало, одно и то же: "Не нами придумано…" - и только Ли-Ли ни на что и ни на кого не обращала внимания - сидела и молчала у гроба. Поехала к Алику и с ним была.
Наконец, поп свое отслужил, бабы отпели… из дому двинулись, стали выносить цветы, венки… крышку… понесли гробы… по какой-то причине или без нее - сына первым, отца за ним, но вышли со двора на улицу и подравнялись, понесли гробы рядом - процессия держалась середины - местные и приезжие, случайные, совершенно случайные… или нет? - Ли-Ли и Лидия Павловна, Стефа и Зиночка, Ростик и Крабич - чужие?.. - Сократ и Галина, Казимир на костылях - свои?.. - мы, лабухи, всех пропустили и пошли впятером в самом конце - с музыкой, с похоронным маршем…
Выглядело оно в общем-то лучше, чем представлялось: хозяйственные люди заранее про смерть думают. Православное и католическое кладбища располагались на двух склонах одного холма, одно в сторону костела, второе в сторону церкви - разделенные аккуратной невысокой изгородью, возле которой, на длину могилы разобранной, и была похоронена мать. Рядом с ней, на католической стороне, была выкопана одна свежая яма, и так же рядом, на стороне православной, - вторая.
"Хоть на два метра разгородили…" - сказал Казимир.
Поп, освящая могилу сына, брызнул тайком от себя самого и на могилу отца…
Бог один.
Накрыли крышкой гроб Алика, начали плакать… На сельских кладбищах, слава Богу, не говорят надгробных речей. Только все тот же Казимир сказал: "Хороним вас, может быть, одних из последних белорусов, прощайте…"
Ли-Ли не плакала до сих пор, я, во всяком случае, не видел, а тут всхлипнула, когда поп сказал, чтобы прощались, и, как только накрыли Алика крышкой, повернулась и пошла. Вниз с кладбищенского холма, не оглядываясь, одна.
Я взял трубу.
День был погожий, ясный, солнечный - и далеко видно было: до горизонта и даже дальше. Но как бы неохватно ни катилась с холма на холм и вновь на холмы во все стороны даль - высота над холмами была большей: бесконечной. И я вскинул в нее пронзительный звук чистой трубы.
Я давно не играл на трубе - и невольно покосился на лабухов: может, лажа? - я бы не хотел сыграть для Алика лажово, чтобы он не подумал, что все ему Зиночка наврала, и никакой я не музыкант, но Чесик, трубач и тезка Чесика Пилевича, с которым мы когда-то в одной рок-группе играли и который из-за любви повесился, большой палец поднял и кивнул: нет, не лажа, - и тогда я слился с трубой, сам-един с одним звуком, потому что лабух он и есть - только звук.
Я, ты знаешь, Альгерд, лабух… хотя есть, как Муля говорит, нюансы… и ты, прости, ты для меня Алик, потому как необычно - Альгерд, мешает звуку… Альгердом я отца твоего буду звать и для него тоже играть буду, потому что я не поп, а лабух, мне нечего и некого делить, и я редко, почти никогда не задумывался над тем, что поделено, о чем в последние дни думаю: отчизна, земля, люди, мне не до того было - да всюду ведь в мире какие-то, поделенные, отчизны, земли, народы, к самим себе настолько привязанные, что не дают самим себе взлететь, флаги разные, транспаранты таская, каждый сам свое, а музыка - над всем, не поделенная и не привязанная… и я только одно и успевал, что ловить ее, летучую, и еще любить… возможно, грешный, не так чисто, как чистая труба поет, но так же пронзительно, потому что любовь и музыка - одно и то же, без любви не слышно музыки, но про нее позже, ты услышишь, тема ее скоро возникнет, Ли-Ли недалеко отойти успеет…
А пока - про холм, по которому она идет, едва земли касаясь, легко, хоть и в слезах, про небо над холмом, над теми дубами, под которыми сидел я вчера с Казимиром, когда приехал сюда, чтобы узнать, не вернулся ли твой отец, так вот и вернулись вы вместе, одни из последних, может быть, белорусов - и, как болит, слышишь?..
Ибо это про то, про что раньше мне не думалось: про нашего, своего белорусского Бога, которого - я так и не понял со слов Казимира - то ли мы бросили, то ли он нас оставил, но, думаю, Бог не может оставить, ждет, когда мы к нему вернемся, и смотрит с высоты, которая больше самой дальней дали, на которую может отойти Ли-Ли, глядя вслед которой и Чесик не выдержал - так она уходит!..
И слушай теперь тему любви в две пронзительные трубы, потому что в любви одной, или одного, не бывает, и я слегка дух переведу, чтобы про любовь не так надрывно, чтобы не сойти с ума оттого, что Ли-Ли все дальше, что вечером у нее самолет, что Феликс без нее жить не будет - и чтоб не придумать какой-нибудь глупости: помнишь нашего доктора палатного Иосифа Даниловича? - так он придумал, будто в нем ген любви сломался, и мне сказал, что во мне тоже сломан, и клетки головного мозга, которые любить умеют, поотмирали: сто процентов, потому что мне уже за сорок - целый миллиард клеток, представляешь? хотя, оказывается, для головного мозга это не так много, хорошего, оказывается, во всем и везде мало…
Но и отмершими клетками я понял, почему проиграл Ли-Ли Феликсу: не потому, что она его спасала, жертвовала собой, а потому что Феликсу жизни за нее не жалко, он говорит, что "жить без нее не будет" - и Ли-Ли знает, что, если он так говорит, то жить и не будет, поскольку он из тех, кто молчит, когда невозможно правду сказать, а я забыл отмершими клетками, что такое бывает, что из-за любви не живут, вешаются и стреляются…
А в женщинах ген любви не ломается и клетки, которые любят, не отмирают, они все помнят… потому и в один голос Ли-Ли с Лидией Павловной: "Какой мальчик!.."
И сейчас как раз эта, слышишь, на коде - тема мальчика, который ушел из жизни Альгердом… и ты извини, прости меня, Альгерд, Алик, мальчик… и прости меня, Боже… и если есть, кроме Тебя, всемогущего в небе, бог любви на земле, то умоли его: пускай и он простит…
Может, простит?..
А Ли-Ли все дальше и дальше уходит и уходит… -

А-о-у-а-у…

Растила, Хельсинки,
Февраль 2002 - март 2003.

Перевод с белорусского Дмитрия Подберезского и Евы Эн.