XXI

"… и все в мире вещи - одна вещь, но этого не понять иначе, как принять, что так оно и есть. Тогда можно жить естественно во всем и со всеми, и даже вместо французского романа читать китайскую философию, чувствуя себя французским мушкетером в полном согласии с китайскими философами. Ибо есть вода и есть женщина, которая в ней купается.
Но и ощущение мушкетера недоверчиво, не как собственную вещь во всей массе вещей, ты в себе носишь. И я задумалась: в чем твоя проблема?..
Тебе однажды открылось, что ничем ты не лучше всех. Не хуже, но и не лучше - вот ведь в чем проблема, которая не стала бы проблемой, если бы ты к ней не привык, не сжился с годами. Будто на самом деле то, что ты все же умеешь делать лучше других, иначе, чем другие, в зачет не идет.
Как не идет? А музыка?.. Лидия Павловна рассказывала, как очаровалась твоей музыкой к бенефису, а ты изорвал клавир: да какая там музыка, какой из меня композитор! Поль рассмеялся бы тебе в лицо, он ведь тоже музыкант - и ты единственный, на кого он молится и кому завидует. Из-за чего и все его бзики: молится и завидует.
А любовь?.. Ты умеешь любить, как никто, безо всяких усилий, когда любовь самосотворяется, как одна вещь из всех остальных, и уже не уходит, поскольку незачем и некуда ей идти, раз оно во всем, и недаром все твои любимые, хоть и не вынесли тебя, все равно остались с тобой, даже распрощавшись, и ты сам остался с ними…"
Я никогда не видел, чтобы где-то Ли-Ли что-нибудь записывала. Не удивился бы, если бы она вообще не умела писать, хоть и дочь китайского профессора…
Дитя Дао.
Как звучит: ди-тя-дао. Даже больше по-китайски, чем по-китайски…
Она и не писала мне письмо в тюрьму, просто сложила вместе листочки, которые повыдрала из разных тетрадок и блокнотов. Получилось что-то вроде дневника с адресатом.
"Ты научил меня любви, потому что кому-то это дано, а некоторых нужно учить, - и вышло так, что я родилась, чтобы встретить тебя и любить. Для меня наступил праздник с ежедневными фейерверками, которые придумали китайцы, небеса пылали! - и в какой-то момент, когда небеса возгорелись так, что и смотреть на них стало невыносимо, я прочитала на них: "Ли-Ли, ты теряешь волю". Это знак был, надо знать, что для меня воля, воли меня отец хотел лишить, вобрать меня всю в себя, и я начала бороться за волю с любовью, как боролась с отцом, вспомнив, что познакомилась с тобой не для себя, а для Зои. Можешь не говорить ничего, сама знаю, как оно выглядит, но это только одна вещь во всех остальных - и так выглядит с твоей стороны, не с моей. Мне жаль Зою, я люблю ее - и так я придумала, так хотела, старалась ей помочь".
"… и указом президента… - зеленый глазок антикварной радиолы "Ригонда" хитро прижмурился… - освобожден от должности председателя Комитета государственной безопасности за неудовлетворительную работу по обеспечению национальных интересов страны. Новым руководителем Комитета государственной безопасности назначен Шигуцкий Борис Степанович, который ранее работал помощником госсекретаря".
И, нате вам, музыка… Мажорная, жизнеутверждающая, которая и должна сопровождать указы не какого-то там китайского, которого и нет, а нашего, какой он есть, президента - и призывно звучать для назначенного им нового председателя, который, конечно же, куда лучше обеспечит национальные интересы страны, чем председатель прежний. Поэтому, дорогие соотечественники, братья и сестры, прежнего председателя президент вытурил, а нового назначил…
Непривычно для лабуха, солидно себя чувствуешь, когда все вокруг пули льют, слухи распускают, а ты - один из немногих - знаешь, что и почему на самом деле происходит. Ростик говорит, что это кайф, и называется он быть в курсе. И что мог бы я этого кайфа заполучить сколько угодно, и с Ростиком им делиться, если бы только не был я конченым лабухом.
"А ты представь, - говорит Ростик, - что не только знаешь, но и решаешь, как должно быть на самом деле… Это же майнкайф!"
Чем меньше имеешь, тем меньше потеряешь, Ростик…
"Ты у Зои давно в кумирах, вы даже танцевали однажды в ялтинском ресторане, мы там отдыхали, а вы гастролировали. Мне четыре года было - и я тебя из-за пьяного стола вытащила, подвела к Зое, потому что знала, как она этого хочет, да сама подойти боится. Танец конкурсным объявили, вы с Зоей шампанское выиграли, ты выпил с ней и на концерт нас пригласил, но назавтра не встретил, как обещал, возле летнего театра. Забыл, а Зоя плакала. И тогда я тебя на всю жизнь возненавидела".
"Прокомментировать новые назначения на высокие государственные должности мы попросили нового помощника госсекретаря Ричарда Петровича Красевича…"
Пустили в рост Красевича. Без выборов - ждать некогда - в милицейские министры погнали… Чтоб нигде и никаких недосмотров, чтоб всюду были сплошь свои.
Со сковородки шмяк…
"Президент озабочен тем, что значительная часть средств от экспорта наших товаров, в том числе вооружения, которым Беларусь имеет право торговать наравне с Россией (почему только с Россией?), попадает не в государственную казну на нужды народа, а в руки жуликов, за что отвечает в первую очередь Комитет государственной безопасности и персонально его бывший председатель…"
Трындит, как песню поет…
Чтобы забрать разработки Рутнянского, из Москвы так придавили, что президент и не дернулся: башку бы свинтили. Прикинулся дурачком, как он умеет: забирайте, мол, мы и не думали, что это вам нужно… Но потом с теми, кто не проявил личной преданности, расправиться ему никто не мешал. Он и расправился, еще бы нет…
Ростик остался в друзьях с Красевичем, который сразу выложил, что не одного председателя, но и Панка, и вообще многих из КГБ турнули, даже начальника тюрьмы.
Тюремщика, я подумал, поперли правильно: после душегубки, в которую он меня запрятал, я окна в квартире не закрываю - и время от времени заносит в них ветром пожелтевшие листья, хотя еще только август… Почему-то осень в последние годы все раньше и раньше наступает.
Лидия Павловна попросила за фикусом съездить, переживая, что во дворе Амеда он осыплется… "Я грущу без него, Роман". Как это без фикуса грустить можно?..
Или Лидия Павловна не про фикус?.. Про смерть Игоря Львовича мы с ней, будто сговорившись, не вспоминаем.
"… на кладбище Лидия Павловна с Феликсом меня познакомила: "Ученик Игоря Львовича". Ученик и ученик, мало ли их, а тут вдруг на него с наручниками налетели - и пришлось спасать. А у Амеда назавтра он фотоснимок показывает: "Смотри, как вы похожи". "Кто это?.." "Нелли. Она погибла, чтобы меня спасти". И рассказал, как вы на машинах разбились. Не получалось, что Нелли его спасла, но, если он сам для себя так решил, что ж… Я совершенно на Нелли не похожа, но поняла, для чего мы встретились, почувствовала, что дальше будет, что должно случиться, и сказала: "Да, мы похожи". Тем самым я немного, но что-то ему пообещала, забыв, что уже научена тобой любви…"
Мы поехали с Лидией Павловной к Амеду. На такси с Дартаньяном, Аликом и Зиночкой. По дороге Лидия Павловна все пыталась уговорить Алика, чтобы он усыновился. Так вот и повторяла: "Усыновись, Алик… Скажите вы ему, Роман…" Алик отворачивался, на дорогу смотрел: "Я и так сын, где-то отца носит…"
Орешек этот Алик, не колется. Ни с кем не дружит, потому что все у него Зиночку забрать хотят.
Зиночка попросила: "Лидия Павловна, вы уговорили бы Романа Константиновича, пока он свободен, жениться на мне".
"Тогда уж лучше на мне, - вздохнула Лидия Павловна. - Со мной хоть дождется, когда умру…"
Алик начал таксиста дергать, машину останавливать, Зиночка в щеку его чмокнула: "Да сиди ты!.."
Во дворе Амеда - как после войны: флигель сожжен, бассейн разворочен, крыша над ним порушена… Обломки, осколки стекла и кафеля с кусками проволоки и арматуры лежали на дне.
Фикусы стояли пожелтевшие.
Дартаньян подбежал к самому облезлому, задрал ногу… Лидия Павловна сразу свой узнала, запричитала:
- Я так и думала…
- Таня! - крикнул Амед. - Это разве их?..
- Любой берите, - вышла и стала накрывать стол в беседке, которая уцелела, жена Амеда. - Два, три - хоть все… Нам неделю дали, чтоб и духу здесь нашего не было.
Понятно было, что здесь случилось - и хоть ты проси прощения у Амеда: всякое ведь про него думалось… "Вы заявляли куда-нибудь?" - спросил я Таню. Она промолчала, Амед рукой махнул: "Кому и на кого?.. Я участкового нашего прикармливал, так и тот сказал: не будешь со шпионами путаться, чурка".
- И куда ты?
- К родне в Киев. Если доеду… Детей отправил, доехали.
- А работники твои?
- У голландцев подрабатывают… Теперь только голландские розы в Минске будут, - налил вина Амед. - Выпьем!.. Дом стоит, пока в нем гости. И прости, Роман, если что не так…
- Что не так?
- Ну, с Ли-ли… с Феликсом…
- Да брось… Ты разве виноват?
- Так в моем же доме… Я заметил, что между ними возникло что-то, но подумал, что игра… Ли-Ли в спасительницу играет… все они, - Амед по очереди на жену, на Лидию Павловну, на Зиночку взглянул, - любят быть спасительницами, а потом уж поздно… Феликс сам собирался тебе сказать, трудно ему скрывать это было, а Ли-Ли наотрез, категорично: "Это мое, я все сама".
Почему-то Таня попросила: "Не нужно, Амед…" - а Лидия Павловна спросила с вызовом, будто плохое что-то про Ли-Ли услышала: "Почему не нужно?" - и Таня потупилась.
- Ли-Ли - это самопожертвование, - поднялась с бокалом и патетично, как и тогда, когда втроем мы с Ли-Ли сидели, когда я последний раз видел Ли-Ли - и по щекам ей бумагами! - произнесла Лидия Павловна. - Высокое самопожертвование, понимаете?.. Она всех готова спасать, себя не щадя, я не встречала человека более жертвенного, чем Ли-Ли. И более свободного духом…
Все последние дни я пытался разобраться, что же у меня с Ли-Ли случилось, у Лидии Павловны спрашивал, и Лидия Павловна сказала, что Ли-Ли - это новая мораль. Не новая модель морали, вроде новой модели машины, а новая мораль совершенно иного качества, такого, до которого мне далеко. Не только мне, но и всем, поэтому появление Ли-Ли в наше время - для Ли-Ли трагично. И пока я не пойму этого, до тех пор ни в чем не разберусь.
Я пробую понять, но думаю, что, как в наше время говорят, Лидия Павловна просто запала на Ли-Ли. Потому что в чем-то Ли-Ли такая, какой Лидии Павловне когда-то самой быть хотелось.
А Зиночка и слышать про Ли-Ли не желала:
- Можно мне искупаться?
Лидия Павловна попыталась ее остановить.
- Ты посмотри, что на дне… Ли-Ли бы проплыла, а ты поранишься.
Не остановила, только подначила… Ни к чему ей Зиночка, потому что за нее Алик держится и не усыновляется, а Лидия Павловна Алика полюбила.
Хочет спасти…
Зиночка сбросила неизменные свои черную юбочку и красный свитерок - надо бы Стефе денег дать, чтобы одежды ей прикупила… Стала в купальнике, показалась - такая куколка, такая куколка… Но не Ли-Ли.
Никто не Ли-Ли.
Куколка ступила на край бассейна, нырнула в него, поплыла и наткнулась на проволоку. Изнутри вспоров бедро от колена до самого лобка.
Алик вскочил: "Вы ведьма, Лидия Павловна!.." И Лидия Павловна, отпив вина, сказала отрешенно: "Я старая ведьма, Алик".
Таня прибежала с бинтом и йодом, Зиночка попросила: "Перевяжите вы, Роман Константинович. Я же вас перевязывала…"
Она не перевязывала меня, а колола, да какая разница… Алик взбесился и бросился за ворота, ногой саданув возле них добитый Амедов пикапчик.
- Давайте догоним!.. - занервничала Лидия Павловна. - Чтоб не выкинул чего…
Амед покачал головой и пошел к пикапчику:
- Который фикус грузить?
Лидия Павловна выбрала свой.
Дартаньян запрыгнул в кузов под фикус, торчащий наружу больше, чем тогда, когда его сюда везли, вырос - разве фикусы растут так быстро?.. Лидия Павловна едва сумела Дартаньяна, так он упирался, в кабину перетащить - и они поехали.
Зиночка капризничала:
- Щиплет! И я крови боюсь…
- Какая ж ты медсестра?..
- Ее положить нужно, удобнее будет, - помогала мне Таня, и мы подняли Зиночку на мансарду, положили на кровать, в которой ночевал я с Ли-Ли без Ли-Ли. Лишь однажды мы так ночевали, чтобы вместе - и не друг с другом: так не могло быть, но было.
Зиночка поцарапалась, как я в пионерском лагере… Разве что яйчики не поранила.
Там, тогда, давно и далеко сидел я с голыми яйчиками на белой тумбочке, а фея Татьяна Савельевна в белом халате хлопотала передо мной на табурете - и сверху в вырезе халата видна была за сугробами грудей коричнево-курчавая щеточка на самом краешке табурета…
- Без Ли-Ли у вас никого уже, кроме меня, нет. Никого… - лежа на месте Ли-Ли, тихо, почти шепотом сказала Зиночка, а Таня засобиралась: "Вода у меня на огне, вы тут справитесь…" - но не уходила, ждала, что я скажу, и Зиночка смотрела, ожидая, и всхлипнула, будто ей было больно, когда я Тане йод отдал: "У тебя лучше получится, я пойду огонь потушу".
В доме действительно кипела вода на плите, Таня что-то варить собиралась, но вода могла кипеть еще долго, а в окно по другую сторону дома я увидел, как за разбитым парником прячется Алик и смотрит на мансарду…
Возле окна большущий фотоснимок висел: Амед, Таня, их дети и еще куча татар - все улыбчиво-счастливые.
Я отлил кипятка, приготовил и выпил кофе. Вышел, когда Таня и Зиночка уже спустились в беседку, где Таня закурила.
- Ты разве куришь?
- Закуришь тут… Я тоже крови боюсь.
Зиночка, чувствуя себя неловко перед Таней, которая что-то такое про нее на мансарде подумала, на меня обиделась:
- Ну и что бы случилось, если бы вы остались?..
Если бы так, как Зиночка, поранилась Ли-Ли, я бы подумал, что она это сделала намеренно - и Ли-Ли могла так сделать… Но Зиночке про яйчики, покрашенные йодом, про фею Татьяну Савельевну я не рассказывал. Я даже не говорил ей, что здесь есть бассейн, а вот она все предугадала - и приехала в купальнике, чтобы мне показаться и для меня поцарапаться…
Чтоб я пофейничал…
… чтобы поднялся с Зиночкой на мансарду, где ночь провел с Ли-Ли без Ли-Ли, красил йодом выше и выше, ближе и ближе к лобку ее пораненную, кругленькую с кругленьким коленцем, ножку, трогая все чаще, прорельефленные тугим купальником, подлобковые бугорки, губки… и дотрагиваясь вот здесь, где притаился еще спящий вулканчик… от чего Зиночка, как и сам я некогда от прикосновений феи, вздрагивала… и выгибалась в талии, приподнимая попку, а я в сторону, к другой ножке оттягивал узенький перешеек купальника, оставив йод, слизывая кровинки и думая: Боже, как же все, кроме самой любви, похоже, во всем одно и то же в жизни - короткой ли, длинной ли, но настолько сжатой от царапины к царапине, будто больше в ней и не было ничего. Но Зиночка про это не знает, и все происходит только с ней, только в ней… да, уже в ней… больно?.. нет… я с самим собой справиться в себе не могу, когда так вот нахлынет… от женщины… от девочки, которая желает быть женщиной… не больно? нет, нет… больно? нет, я хочу!.. я так хочу!... что же, пусть так и будет, как у всех и как только у нее… только в ней… надрывается плевочка, эта внутренняя, непонятно для чего природой придуманная, тоненькая кожица, которая и не нужна совсем, от которой шаманы в племенах Центральной Африки девочек при рождении избавляют, вырезают, чтобы не было проблем, а у нас нет шаманов, потому и столько драм, столько трагедий… и Зиночка подается ко мне вся… и вдруг отталкивается, отбивается, неожиданно все из-под меня вырывается… не хочу! не хочу!.. не хочу!.. но уже случилось то, чего она желала и ради чего, сама того не зная, поцарапалась - и это всего лишь несколько лишних капелек крови…
Когда я спустился, Таня сидела в беседке и курила.
- Ты разве куришь?
- Закуришь тут… Амед вам не сказал: его посадят, если все не продадим и не заплатим, чтоб отпустили. Но никто не покупает, боятся… Как там в тюрьме?
- Так себе.
Она загасила сигарету.
- А паренек здесь был… С той стороны дома. Сейчас на самом деле убежал, девочка вскрикивала громко…
Я не слышал.
- Я бы Амеда убила…
- За что?
- За это, - кивнула она на мансарду. - Но говорят, что вы секс-символ…
- А что еще говорят?
Она растерялась, подернула плечами.
- Не знаю… Больше ничего.
"Ну и что бы случилось, если бы вы остались?.." Вот это, Зиночка.
Как случилось, что Ли-Ли ушла? Почему?.. Почему все они от меня уходят - к немцам, к американцам?..
Традиция.
Пусть уходят - нельзя нарушать традиций… Но, как себя не подначивай, что-то побаливает там, где у лабуха не должно быть ничего, кроме звука.
"… и когда я ночью ждала тебя, от президента вырвавшись, от грязи всей, которая налипла, едва живая, а ты пришел, гадко взревновав, и ушел, я поняла, что нет в тебе силы, воли на мою волю, и вспомнила, что уже в четыре года я тебя ненавидела. Мне легче стало между тобой и Феликсом, когда ты пришел и ушел, зная, что Феликс - из-за силы своей - в тюрьме".

Из тюрьмы меня выпустили не через два часа, а через два дня. К ночи. То все что-то решали - никак решить не могли, а тут вывели на улицу и бросили: иди, куда хочешь… Я в ночнике водки купил, сел на скамейку в скверике, где еще один железный Феликс стоял, и, с его бюстом бронзовым чокнувшись, выпил. Ибо не знал ни того, что мне самому делать, ни того, что они со мной сделают… Теперь я был им ни к чему, и со мной - одни проблемы.
От железного Феликса тенью отделился ночной прохожий…
- Проворонил я вас, - сел на скамейку Алик. - С той стороны ожидал.
Я допил из бутылки остатки.
- Откуда ты знал?..
- Ли-Ли позвонила, что вас выпустят…
- Ли-Ли в Москве.
Алик сказал:
- Так и там, думаю, есть телефоны.
Возможно, он и не пошутил…
- Что это она тебе все звонит? То отсюда, то из Москвы…
- Она не мне, - ковырял носком ботинка трещину в асфальте Алик. - У вас ключей нет - и чтобы вы не напились сразу же.
Ключей у меня не было.
- Дома во дворе подождал бы, если такой услужливый…
- Дома Лидия Павловна, даст она ночью во дворе подождать. - И Алик спросил: - Правда, что у вас теперь Зиночка жить будет?
Вот почему он пришел.
- Как это?..
- Как жила Ли-Ли.
Я попытался еще выпить, но бутылка только пусто, тоскливо свистнула.
- Тебе кто сказал такое?
- Зиночка.
- Сама?
- Сама.
- У нее есть, где жить. Есть мать… отец…
Алик забрал пустую бутылку и бросил в урну. Неудачно - бутылка разбилась, брызнуло стекло…
- Нет у нее никого, кроме меня.
Обижать Алика мне не хотелось.
- Может быть, и так… - и дальше само собой спросилось: - А что ты можешь сделать для нее? - и Алик ответил тихо, но сразу, ни на мгновение не задумавшись:
- Умереть.
Мне надо было бы услышать его - я и услышал, но не так: я вспомнил про пистолет.
Пока мной занимались тюремщики, президент отошел на задний план… Будто мною занимались не его тюремщики.
В скверике ремонтировался тротуар, и среди камней и кусков асфальта прут, сплющенный на конце, лежал, кто-то из рабочих оставил - как нарочно… Подобрав его, я почти пробежал два квартала до туалета напротив резиденции, Алик едва поспевал за мной.
- Куда вы?..
- На шухере стой!
Я огляделся вокруг: на театр, на деревья в сквере, в котором не железный Феликс, а мальчик с лебедем стоял - и ломанул замок.
Пистолет был на месте. Я проверил его, постоял над унитазом, застегнулся, дернул цепочку с оборванной ручкой - вода не зашумела.
Перекрыли. Больше тут не туалет - чтобы Снегирь не присикался.
Алик влетел:
- Идут двое!.. - Увидел пистолет - и глаза у него завинтились: - Зачем он вам?
- Застрелиться.
Быстро они… Нашли пистолет и ждали, кто за ним придет? Тогда бы обойму достали…
Принес пистолет - едва не арестовали, забрать хочу - арестовывать идут… Что ни делай в этой сральне - за все заметают.
Я взял ведро, там ведро с тряпкой стояло, сунул пистолет под тряпку и дал ведро Алику.
- За водой к фонтану пойдешь, совсем отсюда пойдешь и дома у меня спрячешь, понял?
Алик кивнул - и они вошли:
- Вы что здесь делаете?
Они в форме были, два сержанта.
- Убираем.
- Я за водой к фонтану, - звякнул дужкой ведра Алик, и я дернул цепочку: - Воду перекрыли.
- Ночью убираете?
- Днем здесь нельзя. Или вы не знаете?..
Они на меня вылупились, пропустив Алика. Видимо, я и в самом деле был похож на уборщика: пьяный, заросший, мятый, побитый…
- А замок?
- Ключи потерял.
Они кабинки осмотрели, меня обыскали… Спасибо Алику, что дома во дворе не дожидался.
- Пошли и у нас помоешь, заодно разберемся, - сказал один, а второй, который меня обыскивал, брезгливо руки отер и поморщился: - Да ну его, разве не чуешь - смердит как…
Как ты пахнешь - самому не слышно, но я понял, что несет от меня парашей. И долго еще я буду так благоухать, если разбираться потащат.
- Вы, хлопцы, или ссыте, или идите, - сказал я и по локоть залез в унитаз…
Они развернулись и ушли. Неподалеку, на углу улицы напротив английского посольства милицейский участок размещался, и эти менты оттуда были, не из охраны. Постовой возле парадного входа в резиденцию, который их, наверняка, и вызвал, сонно спросил:
"Что там?"
"Говнодраи".
"А-а…"
Президент отдыхает, охрана дремлет. Спокойно в стране, одни говнодраи не спят…
Я выглянул: Алика не видно у фонтана, он понял меня правильно. Прячась за деревьями, я стал перебегать сквер - и тут навстречу мне от Октябрьской площади взвыла милицейская машина: видно, опомнились. Я уже был почти на проспекте, возле бывшей правительственной трибуны - и, не зная, где еще схорониться, нырнул в ее мраморную нишу.
Машина повыла и успокоилась, но я и носа не показывал: ну их… Решил дождаться утра, когда появятся люди и заработает метро. Тем более, что денег на такси не было, их на водку только и хватило, а под клятвы расплатиться дома никакой таксист такого клиента, каким я сейчас выглядел, не возьмет. Разве что тот знакомый, который на кладбище возил…
Представив, как хорошо было бы ни в карцере не сидеть, ни в унитазы не лазить, ни от ментов не убегать, а лежать себе на кладбище… только не тесно и где-нибудь рядышком с Амилей… - я свернулся калачиком и попробовал задремать на мраморе.
Трое суток я нигде и не на чем не спал, потому что или не мог, или не давали, а здесь, если засну, могу спать, сколько захочу. Бывшая правительственная трибуна никаким вождям уже не нужна. У них есть новая возле Дома правительства… или ее там нет?.. я не мог вспомнить. Там, вроде, только Ленин. На чем же тогда стоят вожди и народ приветствуют? Или Ленин это делает?..
А раньше с этой трибуны приветствовали, и я четыре раза за два года службы, дважды в мае и дважды в ноябре, однажды даже с флагом, стоял напротив вождей: рядовой Плониш, музыкант сводного оркестра Краснознаменного Белорусского военного округа. Оркестр открывал и закрывал демонстрации и парады - и от открытия до закрытия топтались мы по площади, играя марши, марши, марши… Между нами и вождями текла по проспекту бесконечная людская река, и видно было, что ее никогда не переплыть: мы, на низком левом берегу, отдельно, вожди - отдельно на высоком берегу правом, а река сама по себе. Вожди народу - "привет!", народ вождям - "ура!", а мы всем - марши, марши, марши.
"Хрен вам, а не музыку!.."
И год из года перед тем, как ступил я с оркестром на площадь, и многие годы после того, как я ушел с нее, вожди без устали проводили свои съезды, пленумы, форумы, конгрессы, но были какими-то неприметными, безликими. Во всяком случае, для меня. Как впервые заметил, так и потом замечал я вождей только тогда, когда стояли они на правительственной трибуне. С надвинутыми на брови шляпами, хмурые, будто не по нутру им ни народ, ни страна.
Собственно, что тут может нравиться?.. В стране, где музыка - марши, марши, марши…
Крабич как-то стихи прочитал - кого-то из русских. "Люблю грозу в конце июня, когда в Москве идет парад, и хмуро мокнет на трибуне правительственный аппарат".
Какой парад может быть в конце июня?..
Только в мае и в ноябре…
Напротив вождей на правительственной трибуне, которые только на правительственной трибуне заметные были… а теперь эти, новые, везде и повсюду, повсюду…
Проснувшись оттого, что меня тормошила Ли-Ли, я не мог понять, как она меня здесь, на трибуне, нашла. Даже больше этому удивился, чем тому, что Ли-Ли приехала…
- Вахтер в театре видел, как ты бегал, - сказала Ли-Ли, чтобы я не сильно удивлялся.
Это могло быть.
- Ты не в Москве?..
- Вернулась. Утренним поездом.
С сюрпризиками он - этот московский утренний поезд.
- А Феликс?..
Ли-Ли тронула романчика.
- А что тебе до Феликса?
А что мне до Феликса?..
- Ничего. Но ты с ним уехала…
- Нужно было спасать…
- Спасла?
Ли-Ли кивнула.
- И бросила?.. Почему бросила?
- Потому что все у него теперь в порядке. А я не могу быть с теми, у кого все в порядке.
У меня, получается, не так…
- А у меня что не так?
Ли-Ли прижалась.
- Лежишь тут один на трибуне…
- Никак разобраться не могу: что?..
- Я написала тебе, что. Ты читать не умеешь?
- Думал, ты не умеешь писать.
Ли-Ли поднимала, поднимала романчика…
- Я умею то, чему ты научил…
- Ты написала, что я научил любить.
- И любить… Давай так сделаем, как ты про Москву рассказывал…
- Не я рассказывал, мне…
- Ну тебе… тебе…
Далась ей эта Москва.
В Москве я музыкой для кино подрабатывал, нигде не платили за музыку столько, сколько в кино, и туда не пролезть было - школьный друг Пойменова, заслуженный кинооператор московский пособил. Заслуженный циник, как почти все московские, он и рассказывал…
Для документального фильма к юбилею революции он Красную площадь снимал: парад и демонстрацию, вождей на трибуне Мавзолея. Снимал со Спасской башни, оттуда, где кремлевские куранты, чтобы, как задумали в фильме не менее заслуженные сценарист с режиссером, маятник курантов проплывал в кадре, пятилетками отсчитывая великое время новой эпохи…
Помощницей его практикантка была, студентка последнего курса института кинематографии. Талантливая, она сама и предложила: "А давайте трахнем это все, когда еще такой случай подвернется?.." И он отставил камеру, поставив перед собой практикантку, которая, на самом деле способная, еще и куковала из курантов. Танки идут - ку-ку танкистам, ракеты везут - ку-ку ракетчикам, самолеты летят - славным соколам ку-ку. Ну и, конечно, кончая, вождям… Над ними живыми на трибуне, над их портретами в колоннах, над криками "ура!" и "да здравствует!", над флагами и транспарантами, над Красной площадью, над Москвой и всей страной от Бреста до Хабаровска, а вот вам! кончая! - ку-ку, ку-ку, ку-ку…
- Здесь нет башни.
- Мы на саркофаг залезем. На крышу.
Недостроенная махина, которую Ли-Ли саркофагом называла, пласталась напротив правительственной трибуны - через площадь.
- А праздник?..
- Сейчас начнется.
- Без повода?..
- Как все начинается, - нетерпеливо потянула меня Ли-Ли. - Пошли…
Подняться на саркофаг оказалось непросто, мы долго-долго взбирались по лестницам, карабкались по стенам, по лесам, и пока поднимались, и когда наконец-то выбрались на крышу, как раз и подоспел торжественный праздник… я никак сообразить не мог: какой праздник в августе?.. Всемирный день Вождя? И площадь под нами кипела транспарантами и флагами, и сиял трубами сводный оркестр Краснознаменного Белорусского военного округа, и правительственная трибуна была забита вождями: хорошо, что Ли-Ли меня там разыскала, а то бы растоптали. Среди вождей были те, кого я знал, Хусейн и Арафат… хоть Арафат, по-моему, совсем не бандит, тогда чего это он с Хусейном да с Хусейном?.. И были те, кого я узнавал, Пол Пот и Сомоса, Фидель и Ким Ир Сен, Чаушеску и помельче, но большую их часть я не узнавал и не знал, а их было столько, что они не умещались на трибуне, друг на друга напирали и напирали, и те, которые стояли спереди, спрыгивали с трибуны, чтобы их не придушили, но потом опять забегали в спину задним, чтобы напирать и напирать…
Непонятно было, почему они все сразу так стараются протиснуться в первый ряд, могли бы все же, как вожди, как-то цивилизованно, по очереди… но все открылось, когда голос, который обычно здравицы на праздники провозглашает, громче самого себя рявкнул: "Слово для оглашения нового вождя всех времен и народов то-ва-ри-щу Ле-ни-ну!!!" И Ленин, опередив свой гроб с окошком, на катафалке за ним поспешавший, выбежал из саркофага, который, оказывается, для него и строили, чтобы из Москвы в Минск перевезти, потому что здесь первый съезд РСДРП проходил, совсем недалеко, через реку, с саркофага этот дом видно, до него пять минут ходьбы, а с горки на катафалке так и быстрее, если захочет там встретиться с кем или просто чаю попить Ленин, который через площадь подсеменил к трибуне, подпрыгнул и ткнул пальцем в того, кто в центре в первом ряду в тот момент оказался:
- Он!
Похоже было, что Ленину наплевать, кого после себя самым великим вождем объявлять. И все про то, как он Сталина в вожди не хотел, - сказки…
На трибуне, друг на друга напирая уже для того только, чтобы взглянуть, кто он? - недовольно прогудели… Хотя Ленин и в хозяина пальцем ткнул, но каждый ведь рассчитывал… Только что поделаешь, если уже ткнул?.. Не своя страна, не своя охрана - так только и остается, что прогудеть.
- Да какой из него вождь! - весело крикнула Ленину и всем остальным вождям, на которых Ленин хмуро посматривал, Ли-Ли. - Так перепугался, что усрался, когда я из лифчика бомбу достала!
Проказница Ли-Ли!.. Не такой у нее лифчик, чтобы бомба вместилась, и Ли-Ли, конечно, не бомбу, бумаги из него достала, которые в сейфе нашла, но крикнула, что бомбу - так ей весело было на крыше, стоя на краю которой фрагментом квадриги, мы сверху все, что внизу, трахали. Ли-Ли стелилась, летела, дыбилась передо мной молодой кобылицей - и над площадью, над сводным оркестром Краснознаменного Белорусского военного округа, над флагами и транспарантами, над трибуной с напирающими вождями развивалась на ветру ее каштаново-краснознаменная грива…
- На острове свободы засранцев не оглашают! - решительно сжав кулак, вскинул руку Фидель, и Ким Ир Сен вскинул: - И на полуострове!..
- Ну, если усгался… - засомневался в своем выборе Ленин, и Ли-Ли добавила ему сомнений:
- Вы, Ленин, гляньте на меня! И вы, вожди, гляньте!.. И он меня - такую! - с перепугу не трахнул!
Все вожди и Ленин посмотрели на Ли-Ли - и видно было, что Ленин не находит, что сказать, а Фидель опустил кулак и развел руками: мол, о чем тут говорить…
Ленин покивался с носков на пятки, заложив большой палец левой руки за жилетку, правой рукой махнул: "А газбигайтесь вы, пидагы, сами!" - лег в гроб с окошком и покатился с горки на катафалке.
Таких жестов от Ленина не ожидали - и все растерялись, будто усравшись, и чего-то даже забоялись…
- Слабайте вы что-нибудь! - никого и ничего, даже тесной могилы, если со мной Ли-Ли, не опасаясь, прокричал я Тырде, тамбурмажору, который давным-давно - плечом к плечу со мной - в сводном оркестре Краснознаменного Белорусского военного округа на тубе играл, потому как на чем ему еще играть, когда фамилия у него такая, Тырда, а туба звучит тыр-да, тыр-да-да, не фамилию же из-за этого менять, да музыкант он и с такой фамилией классный, услышал меня и вскинул бунчук, палку с хвостом, которая также тамбурмажором называется, вот и выходит, будто тамбурмажор самим собой тамбурмажорит, лабухам только бы потешиться - и оркестр джаз лабанул!.. а вы думали лабухи для того, чтоб марши вам выдувать?.. выдувают, конечно, куда им деться… стыдно, но как-то нужно кормиться, а так бы!... думаете, они не соображают, для кого выдувают?... и что для вас выдувать - это вам служить… так отсосите!.. у-у, как вариации "My Insomnia, My Sleeplessness" лабанули!.. свингуя, вон что первая труба вытворяет!.. у-а-о-у-а!.. - серебряно в верхах и свинцово вниз!.. вот откуда у Ли-Ли такие звуки… и Луи нарочно для нее высоко-высоко и чисто-чисто, там, где ангелы, как только Луи, этот черный бог, умеет: а-о-у-а-о!.. я и не знал, что Армстронг в оркестре… и Майлз Дэвис… и Диззи Гиллеспи с братьями Марсалисами… и Бенни Гудмэн… и Джон Колтрейн… ё-моё!.. а вокал какой!.. ну, Тырда, какой вокал поставил!.. Эллу с Дюком!.. и Маккартни, обнявшись с Мулей - лом какой: песняры с битлами!... и Дин Рид, которого вы в немецком озере утопили, но ведь недаром говорят: "Умирать, так с музыкой!" - не с вашими же блядскими речами и докладами!.. так хули вы там на трибуне выставляетесь, кто вы против наших?.. вот, блин, оркестр какой Краснознаменного Белорусского военного округа!.. как Щерица шерстит!.. как Барма бурдонит!.. не хуже Диззи и Майлза!.. те даже косятся слегка: что за дудки, почему не слышали?.. а Змей с флейтой, как змей, извивается, ему бы только какую-нибудь флейту обкрутить, а Лютый на младшего брата Марсалиса в импровизациях наседает, наседает!.. какой джэм-сейшн!.. вам на трибуне только рты разевать!.. вожди-негры уже танцуют, в черных хоть кровь кипит… они бы сами слабали, да дудки не взяли… а вы насупились в шляпах: лабухи вам не нравятся!.. посадить, чтоб знали!.. и давай меня, как зайца, гонять!.. по карцерам, по сральням, по трибунам!.. - за что?.. за то, что одни из вас украсть хотели, а другие из вас у вас перекрали?.. так я при чем, разбирайтесь сами, вон как оркестр лабает, у меня своя компания, у вас хрен какая сложится, Ленин правильно сказал, что вы пидары, и что мне до вас до всех - пошли вы в задницу!..
Саркофаг вдруг зашатался, площадь затряслась от гула и грохота подземного - но это не метро, это Феликс бомбу в Москве смастерил и взорвал ее в резонанс с музыкой, поняв, что Ли-Ли со мной останется, конец света по ревности устроил, говнюк, и все начало обваливаться, падать, крушиться: "Да поднимай задницу, засранец, нашел, пьянь, где спать!.." - скатывала меня по ступенькам и толкала щипцами для подборки мусора и окурков огромная, как Бычиха или "профессорша", тетка в синем халате, прибиравшая на трибуне, и я, ударившись головой о мрамор, едва поднялся и удивился, какая вокруг - в самом центре города - тишина и пустота…
Минск - город провинциальный, на массовость вождей не рассчитанный.
Добравшись на метро домой, я все с себя сбросил в мусорное ведро и стоял, стоял, стоял под душем…
"Я у тебя фотоснимок нашла: ты и Феликс, обнявшись так, будто срослись - мне между вами не втиснуться… Я и взяла его, чтобы смотреть и видеть, что мне между вами не стать, смотрела и не становилась, а фотоснимок пропал. Все обыскала - нет, и тогда я по памяти, обминая объятия, отрезала половину.
Так сон, который тебе в больнице приснился, разгадался… Не сразу, потому что тебе девочки приснились, а не мальчики, тебе вообще мальчики не снятся.
У меня близнецы будут, мальчики, их уже во мне сфотографировали - вот к чему еще сон. Один мальчик на тебя похож, второй на Феликса, один твой, второй его.
Прости, если поранила, отрезая, я не очень умею, ты не научил отрезать…"

Не целовалась без Ли-Ли вода.