XX

Я не спал, не было на чем, в камере - только холодные стены и холодный пол, и, возможно, это и не камера, а карцер, я не знал: ни в камере, ни в карцере не доводилось бывать; но спать хотелось невыносимо - и мне бредилось, будто сплю, и вроде бы вижу во сне Ли-Ли, которой говорю: "Ли-Ли, не убивал я Игоря Львовича, зря ты это взяла на себя, дурочка", - и Ли-Ли вздыхает: "Конечно, не убивал". Она не верит мне и думает, что ее покарают не так, как меня, а то и оправдают: ведь она защищалась.
Она так меня любит?
А Зоя боится за нее и все списывает на Лидию Павловну, хотя также думает, что убил я.
А Лидия Павловна, что же тогда Лидия Павловна? А Лидия Павловна говорит: "Рома, Роман, и я вас люблю, и если из-за меня все вышло, то пусть тогда я во всем и виновата буду. Я и в пансионат ненавистный съехала, чтобы выглядело так, вроде как я сбежала, вы догадались?.."
Нет, не может быть. Не за что меня так без памяти любить. А Ли-Ли не согласна: "Есть, только ты в самом себе потерялся и найтись не мог, а я нашла". Что-то такое говорит, как отец ее, доктор китайской философии.
"Если ты меня любишь, зачем же тогда Зою привела с нами спать? Не сходится одно с другим…" - а Ли-Ли не раздумывает: "Сходится все, я не спать ее привела, а найтись, она сама в себе потерялась, а ты нашел. Мы все живем, чтобы найтись, или найти тех, кто сам не находится".
Ли-Ли кому хочешь голову задурит.
"И ты нашлась в Феликсе? И так спасать его кинулась, что все мы теперь можем потеряться?.. И почему ты не сказала мне ничего, а всё - до последнего - сама, сама, сама?.."
Ли-Ли на это молчит.
Пускай тогда Феликс ответит - и Феликс отвечает: "Потому что ты лабух, слабак. Я сегодня видел, как тебе пальцы со страха скручивало, ты бы и не показал те бумаги никому, если бы не Ли-Ли".
Выходит, Ли-Ли молчит, потому что думает: "Если бы всё не я сама, тогда бы никто - и ты сидел бы, как мышь под веником". И хотя это не так, но как докажешь?..
"А фотоснимок?.. - спрашиваю я, потому что мне так обидно, что Ли-Ли обидеть хочется, чтобы плавно отвернулась. - Ладно бумаги, но зачем фотоснимок было для Панка красть?.."
Ли-Ли, как всегда, когда обижается, плавно отворачивается и говорит туда, куда отвернулась:
"Я не крала, я взяла… И не для Панка… Неужто ты не знаешь, что есть обычай такой- снимки любимых с собой носить?"
"Ты и Феликса любишь?.."
Ли-Ли там, куда отвернулась, молчит, а Феликс спрашивает:
"А почему нет? Почему только тебя?.."
Как это: почему только меня?.. А кого еще?.. Сейчас я скажу ему, почему только меня:
"Я в президента стрелять ходил, Феликс!"
"Из-за ревности. Это ревность тебя погнала, она страха не знает, а не ты".
"Я и есть моя ревность, кто же еще?.. И не только из-за нее, но и из-за тебя, из-за всего, потому что невыносимо - как так жить можно?.. Нельзя, мне открылось, что жить так нельзя… Обойма в пистолете почти полная, без одного патрона - и ты увидишь, когда выйдем отсюда…"
Если выйдем.
Холодно в тюрьме.
Не так даже холодно, как жутко, сжимает всего, душит, потому что камера - или карцер - клетка метра три на полтора, а у меня клаустрофобия. Я с детства собак, потому что бешеная покусала, и замкнутого пространства боюсь - в трубе застрял маленьким, мужики веревками вытаскивали. На краю поля труба лежала длинная и узкая, только втиснуться - я и влез. А ее с другого, подветренного конца песком слежавшимся забило - так, будто обруч окаменевший в трубу вставили - и вперед не пролезть, и назад никак: не ползется назад. Я бы и загнулся в той трубе, сердце бы разорвалось - ужас в него вломился несусветный какой-то - если бы Жорка Дыдик, который козу искал, мужиков не позвал…
Как я в ней застрял, так, видно, и труба во мне засела, я стал панически бояться всего, что замкнуто, заперто, в спальне двери оставлял приоткрытыми, обе жены злились, а я не знал, что болен, пока мы в Калининград, на Балтийский флот с концертами не поехали. Там командир подводной лодки со мной сдружился, в лодку затащил - и в поход на три часа, контрольный какой-то поход после ремонта лодки, чтоб я почувствовал романтику. Без всякого разрешения меня взял - это ему потом звездочки на погонах стоило. Лодка не атомная, старая дизельная, она разогревается внутри и никак не остывает, духота в ней, как в парилке, но самое страшное - я в трубе. Нигде не стать, не пригнувшись, не пройти, чтобы не удариться, лег в командирской каюте, чуть большей, чем гроб - и уплыл в никуда… Всплыл в госпитале, где доктора и рассказали про болезнь… Так что кулаки об меня можно было и не сбивать, с меня камеры этой - или карцера - достаточно.
Избили меня сразу, как только в камеру, или карцер, завели - Шигуцкий, думаю, чтобы сразу оприходовали, начальнику тюрьмы приказал. Когда избивают, тело никак не расслабить, Панку, видимо, никогда не врезали, как следует, не лез бы с советами…
"Ты мне про то, что больной, не рассказывай… - подозрительно, будто я сдаваться надумал, смотрит на меня Феликс и еще допытывается: - Командиром хочешь стать?"
"Каким командиром?" - думаю я про командира подводной лодки, с которого звездочка из-за меня слетела, а Юрка Жаворонок, с которым мы в пионерскую игру "Зарница" играли, появляется, похожий на Панка: "Придурок ты! Тебя власть в командирские заместители тащит, чтоб жил - кум королю, она под крыло свое тебя подбирает, а ты под кулаки ее подставляешься!.." И Ростик тут как тут: "Полковник Жаворонок правду говорит, я то же самое говорил тебе".
Почему Жаворонок полковник?.. Хотя, может, и полковник, почему нет?..
"Как ты, Юрка, полковником заделался?"
"Служил".
У меня в Москве знакомый полковник был, почти друг, он в ракетно-космических войсках служил, мы с ним третью мировую войну начать собирались, жаль, что не начали.
"Ты Анну не встречал? - спрашивает капитан-артиллерист, который не стал еще полковником. - Может, она в тюрьме?"
"Не встречал…" - вру я, увидев Анну, похожую на Марту.
"Где же она подевалась?"
"Не говори ему про нас ничего… - шепчет Анна и подает шарфик. - Прикройся, замерзнешь".
С шарфиком чуть теплее.
Но почему Анна в тюрьме?
"Потому что жизнь мне поломала… - всхлипывает Нина и тут же прощения просит: - Извини, что шарфик выбросила. Откуда мне знать было, что так все повернется?.."
"Славная какая!.. - удивляется Анна, - и почему вам не жилось?" - а Нина поправляет на мне шарфик:
"Не леталось".
"А со мной?.." - спрашивает Марта, и мне хочется, чтобы Анна с Мартой познакомились, чтобы Анна заметила, как Марта на нее похожа, но Ростик нервничает:
"Хватит с бабами разбираться!"
Ростик слышал, как на прощание, ребром ладони так по кадыку врезав, что душа рванулась под горло и не проглотить ее было, меня предупредили, чтобы в дверь постучал и сам знаю к кому попросился, если не хочу, чтобы снова бить пришли. Потому как, придя, бить уже будут, если даже попрошусь. Вот Ростик и говорит: хватит с бабами разбираться, - и понятно, с кем мне разбираться, если не с бабами; Ростику жалко меня, а Адаму Захаровичу, который в сибирском лагере в партию вступил, не жалко:
"Отбили тебе почки, ошаурок! Где и за что донорские возьмешь?"
С Адамом Захаровичем договорить бы хотелось, втолковать ему наконец, что зря в конвойных войсках он жизнь прожил, но Иосиф Данилович, палатный доктор, не позволяет:
"Не тревожьте, Адам Захарович умер".
"А Зиночка?.." - почему-то не могу я вспомнить, жива ли, или уже кукла Зиночка, и собираюсь это у Крабича выяснить, а Крабичу не нужно, чтоб я выяснил, чтобы вспомнил:
"Спорим, что попросишься задницу вылизывать!"
За четверть века, за двадцать пять лет, которые мы вместе, Крабич вряд ли когда-либо про меня хорошо подумал, а тем более сказал - в чем же мы друзья?
"А ты бы не попросился?"
"И он бы по-про-сил-ся…" - одетый в форму брата-мильтона, как заведенный, механически долдонит и куклой кивается железный Феликс, в компании с которым Крабич на Грушевке водку пьет - и еще с президентом, а говорил, что будет пить с Хусейном и Арафатом. Президент думает, что я уже готов, счастлив вылизывать, штаны снимает и выставляется:
"На!"
"Кто э-то?" - вопрошает железный Феликс, будто не знает, с кем пьет, а Крабич подделывается под него: "Пре-зи-дент", - и железный Феликс покачивается куклой вроде Ваньки-встаньки: "И он по-про-сит-ся…"
Голый брат-мильтон просит: "Я возьму штаны, если вам не нужно?.." - но президент ему фигу под нос: "Заслужи!.."
"А мы за бомбой! - пробив стену, выползают из-за карты бывшего Советского Союза Хусейн с Арафатом - и карта повисает на одном гвозде, повернувшись из проекции Гаусса в проекцию Менделеева. - Про-дай-те бомбу Рут-нян-ско-го…" - на раваностроне играет Хусейн, и поет Арафат.
В пролом собака уличная, вся в репейнике, впрыгивает, подлизывает президенту, который все еще стоит, жопу выставив, и думает, что это я подлизал, поэтому говорит: "Молодец, теперь проси у меня, чего хочешь!" - и я хочу попросить и не могу, а то вдруг про пистолет догадается, но и шанс нельзя упустить, чтобы до пистолета добраться:
"Прикажите, чтобы туалет напротив вашей резиденции не закрывали. Потому как, случается, приспичит, а негде…"
"Это все?" - теряется президент, и Крабич своего не упускает: "Это все, что у такого говнюка попросить можно".
"Что за А-зи-я?.." - бронзой грохочет железный Феликс, пробуя карту повесить так, как она висела, и вгоняет гвозди в пролом, в пустоту, на которой, согласно китайской философии, чуть ли не все в мире держится, но не карты же бывших держав - да еще таких огромных! Карта падает в пролом, ее втягивает в пустоту, в черную дыру, и Крабич прыг от дыры в сторону: "Я в Европу!" - а железный Феликс хвать его: "Ку-да?" - да ухватить как следует не успевает, Крабич вырывается, но тут на него нежданно, штаны выслуживая, набрасывается брат-мильтон - и они в обнимку катятся под голую задницу президента, которую тот вывеской прикрывает: "ПРОХОД ПО ТЕРРИТОРИИ, ПРИЛЕГАЮЩЕЙ К ЗДАНИЮ, ЗАПРЕЩЕН!" - и поднимает флаг над вывеской, и Эдик Малей запевает сразу: "Мы, белорусы…" - и хор случайных спутниц и спутников жизни подхватывает: "С братскою Русью…" - механически рты раскрывая, как куклы.
"Это ты всех скуклил!.." - истерично кричит на Крабича Стефа, неся на руках куклу-Зиночку, у которой ромашки в волосах, подаренные Аликом, и Зиночка выплетает из волос, бросает мне ромашку:
"Я сама скуклилась, быть живой не хотела у такого, и у вас такого не буду…"
Как желто пахнет ромашка, как бело…
"А какой я такой? Какой я такой, Зиночка?"
"Такой хитрый, - дуется Алик. Он на то, видно, обижается, что бросила мне Зиночка ромашку: на нее бы и обижались, почему на меня? - Вы собак боитесь, так вид сделали, будто нашли, где мне жить, а на самом деле - за собакой присматривать".
Я хитрый такой? Тогда почему я в камере, или в карцере, где клаустрофобия душит и где меня снова сейчас бить будут? Потому что это не Феликс железный бронзой гремит, а охранник ключами в замках - и за дверью два молодца проворные, те самые…
Зачем они бьют? Что из меня можно выбить?.. То, что им нужно, выбить можно только из Феликса, но из него не выбили, так бьют меня? Просто бьют, чтобы бить…
Побили во второй раз не сильно, будто для отцепки, и не вдвоем - один пофутболил с минуту ногами на полу, где я скрутился, руки в промежность зажав, яйца сберегая и пальцы пряча, потому что кто я - без яиц и пальцев?
- Попросился бы ты… - под мышки приподняв и в угол меня усадив, говорит тот, который не бил. - Ты не битый по жизни, так один хрен попросишься.
Откуда он знает, что я не битый?.. Или это видно спецу?..
Меня и в самом деле никогда так не били, и я увидел впервые, как люто, по-звериному, до смерти бьют, когда Марту потерял, которая в немце своем нашлась. Почти год я тогда из конца в конец по Советскому Союзу шатался - и в одном из самых дальних концов, на реке Амур под ветреным городом Хабаровском, жил с бывшими зеками в бараке, где узнал и уже, видно, до последних дней запомнил, что кони - это сапоги, а конь - ложка. Или что лары-на-ны - значит, денег нет, а талан на майдан - пожелание удачи тем, кому денег заиметь захотелось - в карты выиграть.
Я сел играть в первый раз, не зная, понятия не имея, что шустырным, пустым играть не садись, потому как не расплатишься - придохают. Меня, пожалуй, и придохали б, прибили бы под тем дальневосточном Хабаровском, если б пахан под опеку не взял, которого я на гитаре играть учил, а он меня - по фене курсать и жить по понятиям: не балай пуляный пурт…
Не возьми брошенный нож. Ибо кто-то им кого-то прирезал, а ты за кого-то сядешь.
В бараке днем и ночью доберили, в карты играли, и однажды коринец приблудный, мужик пожилой переночевать зашел - и к светухам, к картежникам сразу: "Талан на майдан!.." Сел играть и проигрался, много проиграл и наодолжал еще, а как отдавать, так оказалось - лары-на-ны… Ему киф темный устроили, отметелили, одеяло набросив, и тем бы все обошлось, но у коринца, пока он под одеялом крутился, фуфайка по швам прорвалась - и из нее рыжик зашитый, червонец золотой, еще царский, вывалился. Коринец божиться стал, что скрячил, на базаре телогрейку старую спер и не знал про рыжик, но не поверил никто - и светухи взбешенные в тесто коринца смесили. Жить в том месиве не было уже кому, из черепа мозги вываливались, а коринец все похрипывал, красные пузыри пуская, так пахан пожалел - и ножом… За бараком начиналось поле капустное - там и закопали, вновь капусту повтыкав сверху.
Ночь, как коринец в кифе темном, я под одеялом крутился, прикидывал, как быть, - и выходило, что так, будто не случилось ничего, мне перед самим собой не выкрутиться: на моих глазах человека убили.
Утром в милицию в Хабаровск подался, а менты меня пахану сдали: по понятиям менты с паханами жили в Хабаровске.
Такого я, конечно, не ожидал: времена были не нынешние - и бандиты считались бандитами, а менты ментами…
Как-то с Крабичем и братом-мильтоном выпивая, я вспомнил про это - Крабич не удивился. Сказал, что вся страна такая: ракетно-космически-цэковско-ментовски-паханская… Брат-мильтон проще объяснил: "С пахана слам на гурт, в лапу ментам, а с тебя - только лишняя проблема". Брат-мильтон тоже по фене курсал и знал, о чем говорил…
Пахан на поле привел, лопату дал: копай, капусту сажать будем.
Что такое самому себе могилу копать, понять может только тот, кто сам себе могилу копал. А я думал ко всему… цепенел, думая: как же в тесноте такой лежать буду? - и брал на штык шире…
Странно, но бежать, спасаться - в голову не приходило: пускай все будет, как будет. Потому как ни к чему, из тридевятого царства припершись, лезть в дела царства тридесятого. И еще казалось, что так справедливо, по заслугам, если все и всех я потерял.
Пахан сам отвечал за то, что за меня, за скеса и суку перед всеми заступался - и в помощь не позвал никого: светухи возле барака топтались. Мы вдвоем были - над речкой, на дальнем конце поля. Через которое, неизвестно откуда взявшись на ночь глядя, ехал мальчик на велосипеде…
Что такое мальчик на велосипеде?.. Ничего, если он не судьба.
Мальчик мог ехать, как ехал, но он остановился - и на нас смотрел...
Пахан, пережидая, пока мальчик дальше поедет, папироски достал: "Понырдай напоследок…"
Я редко курил. Настолько редко, что только дважды - во времена разводов… С Ниной и Мартой. Закурив в последний раз, я вспомнил, как мать говорила, что в капусте меня нашла.
Из капусты в капусту…
Потом припомнилось, как в детстве велосипед мне купили, который, покатавшись, я в речке вымыл и в дом на себе тащил, чтобы колеса не запачкать. Чтобы в сенях велосипед, на который глянуть я ночью вставал, чисто блестел ободами и чернел шинами.
Велосипед и через месяц выглядел, как новый, когда его украли, пока я купался. Нырнул - вынырнул, а велосипеда на берегу нет.
Мальчик был - как я, и велосипед - как тот самый…
"Канай, шпана!" - крикнули, свиснув, от барака, и мальчик вскочил на велосипед, упал с ним, бросил на берегу и побежал.
Кто его знает, почему. Может, испугался, поняв, что происходит… Но судьба не пугается.
На берегу реки, через годы прокатившись, лежал мой велосипед. Без него бы меня перехватили светухи из барака, но с ним - не успевали. От пахана рванув, я уже видел, что не успевают, - и гнал велосипед, не оглядываясь.
Спрятался у лабухов хабаровских - те не сдали. Деньги на самолет до Москвы собрали: сто тридцать рублей, немалые деньги…
Профессор Румас не раз говорил: "Роман, будьте со своими, какие они ни есть. Потому что другие - кто умер, а кто еще не родился".
Я Марте про все рассказал, в Москву прилетев, где Марта и Ростик нашли меня, никакого, у полковника Пойменова. Немка спросила: "Ты велосипед у мальчика украл?.." Понимала, конечно, про что спрашивает, и все равно спросила.
Жестокая моя Марта - даже для немки. Но своя. Ушла от меня, но не бросила.
И моя Нина своя, и Ли-Ли… Кто еще? Ростик?.. Не нужна нам власть, Ростик, - там нет своих: смотри вон, что вышло… У Игоря Львовича рыжик выпал из старой фуфайки, менты сдали, светухи отметелили - теперь пахана жди, который в поле поведет…
И не едет мальчик на велосипеде. И болит все, а ко всему прочему - душит, душит, душит… Как в трубе, как в лодке подводной, как в кифе темном. И все потому, что не мальчик, а Феликс приехал, который спросил неожиданно:
"Я для тебя не свой?.."
Попробуй ответить сразу… Тут подумать бы, а Феликс дальше пытает: "Почему я про тебя ничего не знал?"
Будто мне про него больше ведомо…
"А что ты знать хотел, Феликс?"
"То, что теперь знаю… Что тебя, как и меня, могло не стать, но ты спасен судьбой, как и я".
"Вовсе не так, как ты…"
"Неважно, кто и как!.. Кто с поля сбежал, кто из машины выпрыгнул - мы спасенные. Ты задумывался над тем, ради чего спасен?"
Случалось, задумывался… Но без ответа.
"Чтобы жить".
"Для спасенных этого мало".
"А что еще делать?"
"Рассчитаться".
"С кем?"
"С мальчиком на велосипеде".
Да что они, будто сговорившись, про одно!.. Сначала Марта, теперь Феликс… Я бы мог тогда попросить лабухов хабаровских, чтобы нашли мальчика, вернули велосипед, но я и так их озаботил - и где того мальчика искать было?
"Разве за это нужно рассчитываться?"
Феликс, похоже, удивлен:
"Назови, если вспомнишь, хоть что-то такое, за что не нужно?.."
Такого я не могу вспомнить…
"Ничто столько не стоит, как жить… Так чем и как рассчитаться?"
Феликс смотрит на меня мучительно:
"Оправдать то, для чего спасен. Исполнить".
Я не знаю, для чего я спасен, а он, получается, знает…
Когда я у Ли-Ли спрашивал: "Как ты думаешь, почему Феликс приехал?", - то имел в виду, что прощание с Игорем Львовичем - только причина, и у Феликса, как и у Ли-Ли, своя игра… А Ли-Ли взглянула, как она умеет, с туманом в глазах: "Ты уже забыл, что есть такая вещь, как пристойность, и вести себя пристойно, жить пристойно - это нормально". Сказала, будто жалея…
Возможно, так оно и есть… Может быть.
Теперь - может быть, но не тогда, когда я думал, что Ли-Ли со мной хитрит. Попросту дурит. И если бы оказалось, что она действительно хитрила, надуривала, я бы теперь… что мне, лабуху?... душа под кадыком… постучал и попросился бы сам знаю к кому. Да и вообще не сидел бы тут в угол загнанный.
А она еще говорить будет: мышь под веником. Или не она - Феликс?..
Слишком уж мы зависим друг от друга, чересчур.
Только что было бы, если б не зависили? И как это представить?..
Крабич так представляет: "Я ни от кого не завишу! Что написал - то мое". Будто нет Зиночки… Неужто он и пишет так, будто Зиночки нет?
Спасибо за ромашку, Зиночка.
Я не могу так музыку писать, будто нет Камилы. Нины и Марты. Зои и Лидии Павловны. Ли-Ли.
"Зато, - окрысился бы сейчас Крабич, - я не могу жить так, будто Беларуси нет, а ты - живешь!" Он кричал еще тогда - в нашем клубе парильном, где мы по четвергам собираемся: "И продаешь с песнями!"
За меня заступились - и Крабич на всех наехал: "Как вы по ночам спите? Как с совестью договариваетесь?!."
Мужики в клубе солидные: при службе, при должностях. Кто ректор, кто директор… А по Крабичу выходило, что все - козлы и падлы! Если кормятся из рук власти, которая Беларусь продает, значит, падлы и козлы. Как бы ни оправдывались и сами про себя ни думали: мы делу служим, а не власти.
После этого я Крабича не приводил: мы в бане не для разборок собираемся. Клуб - это свои, какие ни есть.
Да и думал я не так, как Крабич, а наоборот: чем больше нормальных людей во власти, тем лучше - они обязаны там быть. А как по ночам они спят, как с совестью договариваются - их проблемы.
До одного случая так думал…
Ростик в Бресте пару концертов устроил, мы приехали, а первый концерт отменили: президент прилетает и в том же зале в тот же день выступает. Шоу такое - куда там нам… После выступления - вопросы, и какая-то тетка бойкая вдруг поднимается: если вы, товарищ президент, такой хороший, почему мне детей моих кормить нечем? Президент - пальцем в первый ряд, где весь кабинет министров вместе с премьером сидит: встать, когда народ спрашивает! И к народу: "Вот кто детей ваших обжирает, смотрите, какие морды наели! Животы набили - еле встают!.." Народ, конечно, рукоплескать, ему кайф такой - хлебом не корми, а в первом ряду постояли, животы поджав, и сели: никто не повернулся и не ушел. А их ведь на всю страну по телевидению показывали - и дети их на них смотрели, и жены, друзья, родные видели, как в них пальцем тыкали, а они стояли, животы поджав…
Как же во власти такой оказаться нормальному мужику?
Ростик в гостинице всю ночь доставал: "Ну что в их жизни закончилось бы?.. Даже если б меня, лабуха, так при всех лажанули, я бы…"
Лабух не министр.
Назавтра все же один из министров, давний член нашего клуба парильного, в отставку подал - и с инфарктом слег. Многое в его жизни закончилось - и парилка… Не всегда полезно помнить, что ест такая вещь, как пристойность, Ли-Ли.
Мне, лабуху, что с ней делать?.. В тюрьме с ней, битому, сидеть?.. Опять вон ключи в замках проворачиваются… сегодня четверг, баня как раз… если бить идут, то не выдержу - так давит и душит… люк в подводной лодке задраивают… мешок на голову в кифе темном натягивают… - а в раскрытой двери двое за спиной охранника раскачиваются, но не те самые… тех заменили, потому что слабо били… - и один из новых на Феликса похож, второй на Панка:
"Пять минут, Феликс Андреевич, как договаривались".
Феликс Андреевич слишком на Феликса похож, чтоб не Феликсом быть, за которым охранник дверь прикрывает, но не плотно, закрыть плотно Панок не дает… чтобы слышать?..
"Били?.. - присев, спрашивает Феликс и аккуратно сложенный носовой платок подает, будто, если я лабух, так у меня своего нет. - Извини, Роман".
Феликс слишком приличный, с перебором: были бы силы, я б ему в морду врезал… Из-за него в жизни моей многое может закончиться - и баня…
Да, сегодня как раз четверг.
"Больше не будут… - вытирает лицо мне Феликс. - К президенту меня возили… Шигуцкий возил…"
Меня в следующий раз президент примет… Пообещал, что в следующий раз. Только в следующий раз…
"И что?.."
"То же самое… Я спросил в конце: что ж вы раком ставите всех и трахаете?.."
Феликс словно сон мой видел…
"И знаешь, что он ответил?.."
"Что у него конец такой здоровый?.."
"Нет… Что он президент, а поэтому может трахать кого угодно и как угодно… И, если договоримся, я тоже трахать буду кого захочу… Кроме него".
"Договорились?.."
"С такими не договариваются, Роман".
Не договариваются… Тогда зачем мне к нему в следующий раз?
"Потом к генералу повели… Панок повел…"
И меня водили к генералу… К кому только ни водили, кроме президента…
"Ты попросился?"
"Сами попросили… Там у них тезка мой железный стоит, ты видел?"
"Видел… И как там генерал?.."
"А вот здесь, ты слушай, не шуточки… Дал понять, что тайная служба власти с властью не в большой дружбе. Как бы и не тут она -власть тайной службы…"
Даже в кифе темном догадаться можно, где она, тайной службы власть, но почему Феликс говорит про все, не опасаясь, что нас слушают, зачем вообще его в камеру запустили - не рыло же мне вытирать? - и я спрашиваю, глазами на дверь указывая:
"А где?"
На мои знаки Феликс - ноль внимания… Плевать ему, похоже, что Панок, или еще кто-то, слушает.
"Там же, где была. И там не лабораторию, а институт предлагают…"
"Как при Берии?"
"Крепко они тебя… - тихо, в обход, говорит Феликс. - Как при Берии… - И через паузу договаривает: - Закрытый, понятно. При заводе режимном, чтобы довести разработки Рутнянского".
Я понял вдруг, что знаю про Феликса то, чего он сам про себя не знает, а если догадывается, то не скажет никому - и не допросишься…
Однажды он выпрыгнул из машины, которая через мгновение разбилась. Кто-то сказал бы: слава Богу, спасибо случаю, судьбе, мальчику на велосипеде - и жил бы, не допытываясь, почему жив остался, а Феликс спросил, почему? Для чего?.. И решил, что для некой цели - и не просто какой-нибудь. Для особенной, высшей, необычайной - одному ему предназначенной…
"И ты согласился?"
Феликс рядом садится, руку мне за шею забросив, обняв…
"Мне паспорт возвращают - и от тебя отстают. Навсегда. Я готов согласиться".
"Подписаться?.."
Феликс обижается искренне:
"Ты что!.."
Я ничего. Подписаться можно и без подписи. Взял, что дают, - и тем самым подписался.
Мне студию при режимном заводе не предлагают.
"А как же Америка? Все в Америку, а ты оттуда?"
"Где работа, Роман, там и Америка".
"И ты будешь бомбу для них лепить?.. Для тех, кто петлю тебе на шее затягивал, от кого ты едва вырвался после Чернобыля?"
Феликсу - как по морде, что про это я спрашиваю, и он мог бы защититься, навстречу спросить: а как тогда отсюда нам выбраться? И мог бы сказать, что поэтому и согласился, потому что, если не с президентом, так с кем-то надо договариваться, но он повторяет, ничего другого не придумав, поскольку одно у него в голове:
"Работа, Роман… В Америке у меня такой нет".
"И в Германии не нашлось бы?"
А вот это ему - как по яйцам! Потому что он и достойно выглядеть хотел, и шанс не упустить: бесхозную славу Рутнянского прихапать!.. Это и есть игра его, ради которой он приехал - мне открылось!.. Там его прижимают, там он заурядный, один из многих, почти никто, а его фанаберия, как меня клаустрофобия, душит.
Вот как Панок помог.
"Мы все сделаем, чтобы он остался - до вас не дошло?.."
Теперь дошло. Как дошло и то, что Панок - подполковник не по стукачам, у него иной профиль: со мной он только из-за Феликса вожжался. От начала до конца просчитала все контора, и даже президент с Шигуцким, которым зачесалось денежки за бомбу урвать, просчитаны были. У той конторы, которая - настоящая власть этой…
"О чем ты, Роман? - проглатывает удар Феликс. - Что-то ты не про то… Я готов согласиться, если ты согласен".
"Если я согласен?.."
Феликс оглядывается, будто в душегубке этой есть еще кто-то:
"А кто?"
Он, наконец, перестает меня вытирать и прячет свой аккуратный носовой платок - я сумел вытащить скомканный свой.
"Ты пришел спросить, согласен ли я, чтобы ты согласился?"
"Ну да… А как иначе?.. Я им сказал, что только при этом условии, потому меня и привели. Мы вместе, здесь моральный момент…"
Он ненавистен мне, этот Феликс… Он мне ненавистен, поскольку я только что, вроде, все понял - и он тем более мне ненавистен…
"И если я скажу, что нет…"
"Тогда так делаем, как сразу собирались… Печатаем и ожидаем, что из скандала получится".
Он тем больше ненавистный, чем больше пристойный… С перебором, слишком приличный, порядочный, хоть и чванливый. С Нобелем в голове, если за бомбы премии дают: дали же бандиту какому-то за борьбу за мир.
Только Феликс не знает, что печатать нечего. Все у Шигуцкого, который про это тоже не знает, но через день-второй догадается.
Шустырным я, пустым играю… Могут придохать. Вон и дверь незапертая открывается, и за спиной охранника молодцы, теперь уже те самые, и хитрый Панок входит, спрашивая:
"Закончили?"
"Нет! - кричит Феликс. - Посмотрите, что с ним сделали!"
"Как они вас, Роман Константинович… - удивляется Панок, который, наверное, тело умеет так расслаблять, что бей ты по нему, как по воде. И на молодцев наступает: - Кто приказал?.."
Те, вытянувшись, молчок.
"Ладно, разберемся во всем!.." - грозит Панок, во всем разобравшись, кроме одного, - и смотрит то на меня, то на Феликса, который мне встать помогает:
"Так что?.."
Феликс мог бы и не спрашивать… И не приходить… А явился он, вероятно, для того только, чтоб я, лабух недоделанный, вспомнил, что есть такая вещь, как пристойность… будто Ли-Ли его попросила…
Ну, может, и есть…
Я киваю Феликсу, рукой махнув: его, в конце концов, дело, что выбирать, тюрьму или Москву, - и Феликс говорит: "Тогда пошли отсюда…", - но Панок не дает мне пройти:
"Часик-другой посидеть придется… Шигуцкий распорядиться должен, приказать, чтобы выпустили. Он - власть".
"А если не прикажет?"
"Прикажет. Позвонят и настойчиво попросят…"
Панка порисоваться тянет: победитель. У каждого своя фанаберия.
И это не все, что он для рисовки имеет. "Я у сестры вашей, - говорит он Феликсу, в карман руку опустив и на меня посматривая… - фотоснимок выпросил, так оставьте автографы. И день примечательный, и где и когда я еще вас увижу обоих?.."
Ну, конечно, мы в обнимку…
У сестры…
А то в Америку Феликс наши объятия отвез…
Как просто, Господи!.. И почему Ты сначала лабухом меня создал, а не сразу лохом?..
Но и не все просто… Панок тогда, в первый раз, мог и не показывать мне фотоснимок, это было необязательно - и так каждый знал, что мы с Феликсом дружили. Фотоснимок он показал, чтобы я подозревал каждого - и близких, самых близких… Чтобы понял, что, если буду против силы, сила сделает так, что все будут против меня.
Это система - они всегда натравливали всех на одного… И муж жену подозревал, и брат брата…
А Панок далеко пойдет… Игра в нем есть, не одна служба. Если, конечно, не переиграет: кагэбэ не казино.
"Тут сидеть?.." - оглядывается Феликс, которому камера моя не глянулась, и Панок одного его к двери ведет: "Нет, два часа Роман Константинович здесь за вас обоих посидит, ничего с ним не случится, если не случилось…"
Я молчу, потому что лучше потерпеть, чем сказать про болезнь, выдать, в чем твоя слабость. Кто его знает, как оно дальше повернет…
Феликс останавливается, обнимает меня, и я чувствую, что за спиной моей у него слезы на глазах, как и тогда, когда встретились мы во дворе Амеда… И вдруг он шепчет мне на ухо:
"А Ли-Ли на Нелли похожа, ты помнишь Нелли? Я, ты знаешь, и не любил, кроме нее, никого…"
Что-то меня настораживает… Тем более, что Нелли, какой я помню ее, ничем на Ли-Ли не похожа.
"Чем они похожи?.."
"Они обе, чтобы спасти".
Он сказал это так, как сказал бы: они обе, чтобы погибнуть. Мне это совершенно не нравится - и я говорю, оберегая Ли-Ли:
"Мы уже спаслись. Оба".
Феликс голову на плече моем катает: "Но не рассчитались", - и меня пробивает холодком от затылка: нигде и никогда больше мы не встретимся!.. "И Бог знает, где и когда рассчитаемся…" - катает голову Феликс, и я стою, неловко по спине его гладя:
"Я в Москву к тебе приеду. Там друг мой давний в ракетно-космических войсках служит, мы с ним третью мировую войну начать хотели - теперь вместе и начнем".
Отступив, Феликс недоуменно слезливыми ресницами моргает:
"При чем тут ракетно-космические войска?.. Да и нет давно таких, расформированы…"
С чувством юмора у Феликса так себе.
А у Панка нормально.
"Возьмите, чтобы веселее сиделось", - достает он, снимок пряча, конверт из того же кармана.
Фокусник тюремный…
Конверт пухлый - и почему-то я думаю, что в нем деньги. Те, что обещали Панок с Красевичем, когда вербовали: "Назовите сумму". Да разве заслужил я… и есть мне за что платить?
Панок нетерпеливо сует конверт в руку: "Ли-Ли для вас передала. Слово даю, не читал, хоть и надо бы, мало ли что…"
Если не читал, то откуда знает, что в конверте нечто такое, что читается?
"Ли-Ли?.." - спрашиваю я, не понимая, и Феликс на меня быстро-быстро, как в беседке у Амеда, глазами стреляет - уже из-за двери, пока она закрывается… и гремят замки в двери.
Вылупился…
Никогда и ничего раньше Ли-Ли мне не писала… Буквы у нее набегали, наскакивали одна на одну - так торопились, и все же похожи были на неторопливые, клинописные буквы рождественских американских открыток. Настолько похожи, что сразу так и показалось: их написал, торопясь, Феликс. Но это уже было бы слишком: быть со мной в одной камере - и чтобы подполковник госбезопасности, пускай себе по совместительству фокусник, от него при нем мне что-то передавал…
Люди с похожими почерками встречаются не так редко, как люди с похожими отпечатками пальцев, но и не намного чаще… Я не знаю, какая тут снедь для хиромантов, но наверняка есть.
И когда ты написать успела столько, быстрая ты моя?..