XV

С почты позвонили:
- Вам телеграмма. Доставить или прочитать?
Я и забыл, что есть такая связь - телеграф. Это из революции что-то: телеграф, конница, бронепоезда. Должно было бы закончиться.
- Доставьте.
- Так она короткая. Она…
На почте замолчали. Я едва не сказал: короткую легче нести.
- Хорошо, читайте.
- Я прочитала.
- И что там?
- То, что написано.
На почте опять замолчали, отложив трубку - слышались только шипение и треск. Я вспомнил про похоронные телеграммы, которые хоть порви, чтоб не читать, - и начал пугаться.
- Алло!..
- Алло… Так можно не доставлять?
- Скажите, что там написано…
- Я сказала. Больше нет ничего. Подпись Зоя.
До меня наконец дошло. Ну и почта…
- Откуда телеграмма?
- Серпухов Московской области. Она восклицательный знак Зоя точка. Можно не доставлять?
Завелась, как пластинка… Доставлять, не доставлять…
- Можно… Что же вы восклицательный знак и точку не прочитали?
- Потому что знаки, а не слова… Телеграмму завтра в почтовый ящик бросим.
Сегодня, значит, могли бы доставить, а завтра уже бросят… Существенная разница между сегодня и завтра.
Как между восклицательным знаком и точкой.
Она восклицательный знак Зоя точка. В Серпухове телефонов нет?..
Я бывал в Серпухове, это недалеко от Москвы, там есть телефоны. В советское время Серпухов был завален телефонами, не могли же их ликвидировать с приходом демократии. Тогда почему телеграмма? И такая?..
Она перед восклицательным знаком - Лидия Павловна. И, если после Лидии Павловны восклицательный знак, это она! Она, Лидия Павловна, убила, значит, Игоря Львовича. В чем и призналась Зое, которая ее заподозрила. Про что и сказала мне еще перед отъездом - вот здесь, на этом месте: "Она и убила…" Мать, значит, убила сына и теперь призналась в этом малознакомой женщине, которую оставила в доме присматривать за собакой…
Дурдом. Почта. Она восклицательный знак Зоя точка.
И все же Дартаньян выскочил откуда-то, когда я выезжал с фикусом?.. И одного его Лидия Павловна не оставила б, Дартаньян - не фикус. Тогда, получается, ни в какую жилконтору она не пошла, пряталась где-то во дворе, прицепив записку к фикусу. "Свои проблемы я решу сама…" Или пошла и вернулась?.. Здесь даже угроза какая-то: решу сама. Не жилконторская угроза… Хотя что это я, ей Богу? - будто вместе со всеми в дурдоме… Не могла, конечно, убить, какие бы записки сама ни писала и какие бы телеграммы Зоя ни присылала, но должна была кого-то видеть… Кто входил, выходил, против кого она или боится так, что в бега пустилась, или не хочет, не может свидетельствовать. И дурит Зою, берет все на себя, если уж Зое так хочется…
Должно быть, Зою распирало от нетерпения доказать мне свою правоту, за которой она и поехала в Москву, и она, изобретательная, помчалась на телеграф, по телефону не найдя меня. Не туда звонила. Ей нужно было Максиму Аркадьевичу, бывшему мужу, звонить. Нельзя про близких, хоть и бывших, так быстро забывать, Зоя…
От Стефы я поехал к Крабичу, тот спал пьяный, дом настежь, я растолкал его: "Что ж ты про дочку свою придумал?.." Он взглянул свинцово: "Что хотел, то и придумал…" - и опять мертво заснул. Порывшись в шкафу и на книжных полках, я нашел семейный фотоальбом, в котором были и деды, и отцы, и брат Крабича, и невестка с детьми, двумя сыновьями, но ни одного фотоснимка Зиночки, ни одного… Как будто для Крабича она на самом деле умерла.
Но почему она умерла?.. Чтобы не жить со Стефой, с семьей, можно и не хоронить живую дочку. Пускай себе Крабич какой угодно придурок, но не сумасшедший же.
Он и не сказал мне сам, что дитя похоронил, мы тогда почти не виделись - поначалу без причин, я все где-то по гастролям мотался, а после из-за Марты, которая его не выносила. Он увидел ее беременной - и ей сказал. Словно в оправдание, что пьет и с ума сходит: дитя потерял. Как будто до этого не пил да с ума не сходил… Нашел когда и кому сказать… Марта хоть и немка, но беременная - и ко мне в слезах, к истерике близкая: "Какие же вы друзья?!" Я не поверил: столько времени, три года молчать про такое, даже если друзья мы никудышные… А Крабич, когда я запоздало посочувствовал ему, отвернулся. И проговорил не мне, а кому-то и в сторону: "Ничего. Поэту, чтобы иметь, нужно терять. И быть одиноким в потерях".
Он и раньше мне не раз втолковывал: великий поэт - это великие потери. Так что: выкопал сам в себе могилу и похоронил дочь, чтобы заиметь великую потерю?..
Боже, мы ничего друг про друга не знаем! Никто, ни про кого. А Бог знает про нас?..
У меня легкие отношения с Богом. Он где-то там, а я здесь сам. И здесь, где был я сам, где прикрыл Крабича одеялом и поставил банку воды к дивану, вдруг мне показалось, что мы глубинно похожи. Не с Богом, а с Крабичем. Потому что я придумал себе, будто потерял Ли-Ли, как Крабич выдумал, что он потерял ребенка.
Только для чего я это придумал?.. Не желая потерь ни великих, ни малых, а стремясь, чтобы все мое было со мной?..
Мне казалось, что загнусь, если не разберусь в этой китайской философии, и я бросился в дом, где терялся в одиночестве философ, который сам себе придумал, будто уже потерял или еще теряет дочь. И мы всю ночь просидели на кухне, выпивали и слушали, время от времени включая магнитофон, как поет Ли-Ли.
- Вы напрасно приехали ко мне, Роман. Больше я этого не желаю, - первое, что сказал Максим Аркадьевич.
Я сдержался. Мне без него было никак - с кем еще разбираться?..
Ли-Ли пела то одна, то с Полем - и Максим не выл. Как ни спешил я к Максиму Аркадьевичу, но заскочил выгулять Дартаньяна, который заупрямился возвращаться со двора в пустую квартиру, и я взял его с собой. Чтобы не выл от одиночества и не думал, будто всех потерял или его все потеряли. Перед дверью, позвонив и услышав рычание Максима, я поднял Дартаньяна на руки: подумал с опаской, что дог порвет таксу, как тузик шапку. А они обнюхались и начали вылизываться. Уловив, должно быть, друг на друге запахи знакомых женщин… Или кто их знает, почему… И Максима Аркадьевича не удивило то, что я, опасаясь собак, появился с собакой. Остерегаясь дога, приехал с таксой. Китайская философия не учит удивляться.
- Если так, больше не приеду…
- Где вы Зою подевали?
Все про что-то допытываются и допытываются… Где это спрятал, куда то подевал?..
Меня бы поискали.
- Она в Москве.
- Ради вас?
- Ради меня.
- Так мы поменялись?
- Нет, наоборот…
- Как наоборот?
- Давайте опять поменяемся. Где Ли-Ли?..
Я не на все, за чем к Максиму Аркадьевичу ехал, успел. На большую половину опоздал. Из-за Дартаньяна. Если бы не заехал выгулять - успел бы.
На большую половину всегда опаздываешь из-за кого-то. У кого чаще всего и всех дел-то к тебе - ногу задрать…
Ли-Ли забегала за час до меня. Неуловимая, как потерянная… Оставила приглашения на шоу. Фирменные приглашения: в конвертах, на глянцевой бумаге… И где она денег взяла, такая шустрая?
Когда я искал Ли-Ли в Театре моды, директорша сказала, что премьера шоу будет у них, но сейчас сцена постоянно занята - и для репетиций Ли-Ли дали какую-то отдельную площадку. Специальную. Где-то в самом центре. Я спросил: "Кто дал?.." - и директорша бровями заиграла: "А то вы, Роман Константинович, не знаете…"
- В реальности крутится, - ткнул пальцем вверх Максим Аркадьевич. - А вы представляете ее, как сон… И правильно.
- Почему, как сон?.. И почему правильно?..
- Потому что алмаз, который во сне видишь, и сам никому, если бы и хотел, не отдашь, - и никто у тебя забрать его не может.
Я припомнил Атоса, который в кости играл на алмаз д'Артаньяна. Только увидел, что у д'Артаньяна есть алмаз - и сразу стал на него, без ведома хозяина, играть. С англичанином, который также тот алмаз только видел у д'Артаньяна. И когда назавтра, узнав, как алмаз его переходил из рук в руки от Атоса к англичанину, д'Артаньян обомлел: "Атос, клянусь, вы с ума сошли!.." - мушкетер заметил: "Вам, д'Артаньян, нужно было сказать мне про это вчера…"
Максиму Аркадьевичу про сны алмазные нужно было бы рассказать мне до того, как я увидел Ли-Ли… И подумал, что поставить могу на алмаз, только его увидев… В игре, как говорит Крабич, желаний.
Я спросил:
- А как же страсти?.. Желания?..
- А что желания?.. Мы хотим не стареть - и стареем, не хотим умирать - и умираем. Жизнь идет вопреки нашим желаниям.
Китайская философия не учит желать.
- А почему мы сами идем наперекор своим желаниям?
- Потому что желания - жизнь без нас.
- Как это?
Максим Аркадьевич сморщился - будто я болел ему, как зуб.
- Да вы не поймете… Для вас - как журавль в небе. Не думайте, что все так просто - и на все есть ответ.
Я так и не думал… Если жизнь движется вопреки нашим желаниям, а мы - жизнь, так и сами мы идем наперекос нашим желаниям - и все нормально. Мы боимся жизни, а в ней - самих себя… Или наоборот, Бог его знает.
- Мы и есть жизнь… разве не так?
- Никакая мы не жизнь, - буркнул Максим Аркадьевич. - Вы…
Он не договорил, не сказал того, что хотел сказать, - пошел вопреки своим желаниям. А не перебегал бы им дорогу - давно бы врезал мне по морде.
Возможно, еще и врежет…
- Я без Ли-Ли не жизнь… И если потеряю ее, так жизнь будет у кого-то другого… Хоть бы у вас, а зачем мне ваша жизнь?
Максим Аркадьевич драться не стал, налил по рюмочке.
- Проснитесь.
- Я не сплю… Это одному моему знакомому, который сейчас спит, приснилось, будто он потерял дочь. Придумал, что похоронил ее, а она жива.
- Не похоронил я Ли-Ли!..
- А мой знакомый?.. Он псих?
Я угадал состояние Максима Аркадьевича, если он про себя и Ли-Ли подумал. Только он не хотел, чтобы я угадал.
- Молодец ваш знакомый.
- Почему?
- Потому что говорил я вам: в себе не заимей, где быть. И ваш знакомый создал в себе пустоту. Сделал попытку создать. Только в пустоте все может быть и преображаться бесконечно. Это вам, думаю, не так сложно понять, потому что вы музыкант. Музыка - пустота.
- Так учит китайская философия?
- Ничто и никто так не учит. Так есть.
- Тогда что мы слушаем?
- Слушаем мы Ли-Ли… Господи, да вы и не поняли, и услышали все не так! Совсем не так!.. - И Максим Аркадьевич договорил, как за ним водилось, без всякого перехода. - У вас проблемы, Роман! Ли-Ли не сказала, какие, но я сообразил, что серьезные, и она как-то помочь вам пытается - не втягивайте вы ее! Не для этого она, совсем не для этого! Или вам все равно, для чего она?.. И вы приехали на всю ночь с собакой, чтобы и я для вас старался?
Он так выскочил, как я не ожидал… Дать по морде мне доктор философии не дал, но попытку сделал.
- Не втягиваю я никого…
- Как никого?.. А почему Зоя в Москве? И где еще Ли-Ли будет? Дайте ей вырваться из вас, она хочет вырваться!..
- Вам откуда знать?
- От нее! Или думаете - я с Ли-Ли не разговариваю? Потерял ее? Похоронил?..
За таким разговором я не ехал и, пока не получил по морде, встал.
- Пойду… Светает…
- Идите, - нервно включил и выключил магнитофон Максим Аркадьевич. - Пришли, ушли… У всех дорог один и тот же путь.
Поговорили…
Дартаньян не шел со мной, прятался за Максима.
- Я потерял тебя? - спросил я Дартаньяна и, не боясь дога, схватил таксу за загривок и потащил к двери - буду я здесь еще всяческую мелюзгу терять!.. Обе собаки, не унюхав моего обычного страха перед ними, так разинулись, что Максим остолбенел, а Дартаньян тащился по полу, не упираясь, словно полено.
Китайская философия не учит разеваться.
Китайская философия вообще не учит. Должно быть, имея в виду, что ты не столб, не полено, а китаец и способен самосовершенствоваться. Вместе с преобразованиями и усовершенствованием пустоты.

Музыка - пустота?..
У меня, Ли-Ли, есть пластинка, которую никогда я для тебя не ставил: Адажио Десятой симфонии Малера. Пластинка старая, куда старше меня: знаешь, были такие блестяще-черные пластинки на семьдесят восемь, сорок пять и тридцать три с половиной оборотов… Они совсем не то, что нынешние ослепительно-серебристые компакт-диски, на которых хоть яичницу зажаривай - с ними ничего не случится. Пластинки царапались, шарпались, их нужно было бережно, почти по музейному, сохранять, чтобы записанное на них услышать без треска и шипа. При моей перебежной жизни их трудно было сберечь, но все же кое-какие сохранились, и, слушая их, я думаю про то, как быстро, на любых оборотах неимоверно быстро все прокручивается, откруживается, становится былым и прошедшим… Пластинка пошипывает, потрескивает - есть что-то щемяще живое в хрупкости материала, Ли-Ли.
Впрочем, сама жизнь - хрупкий материал. Вся она в разломах, трещинах, царапинах… Память западает в них и перескакивает с конца в начало, из начала в конец, или крутится и крутится где-то в середине на одном и том же месте, и почти невозможно услышать мелодию сквозь безостановочный треск и шум. Тогда начинают одолевать сомнения, самое мучительное из которых: а была ли она, мелодия? Не вся ли жизнь просто протрескала и прошумела?..
Нет, я не рефлектирую и не спрашиваю, так ли жил, то ли делал, использовал или пропустил каждый, какой случался, шанс… Я бросил дергать себя несбывшимся, неосуществленным, сообразив однажды, что не знаю и никогда не буду знать, как могло быть иначе… Можно разве только представить, как оно могло быть, но точно так же можно представить иным и то, что есть.
Каждый имеет то, что имеет, желая большего, но мучить себя вопросом, что было бы и как, если бы повернулось не так и не эдак, - без толку. В цепочке случайностей, которые определяют путь и называются судьбой, предыдущее звено не заменить последующим. Они все - одно к одному, и каждое - на месте. Поэтому, желая все что угодно, нужно уметь принимать неизбежное.
Я не говорю про смерть. И Адажио Десятой симфонии не про смерть, хотя музыка изнемогает - так она прощается… Будто на меже мира того жалеет про все, что не свершилось в этом.
Знаешь, что я решил сам для себя, Ли-Ли?.. Если я до сих пор жив, если могу жалеть и не жалеть про что-то призрачное, что не свершилось, так все в моей жизни пусть и не так, как лучше, но и не хуже того. Все, как должно быть, и правильно все шансы использованы и не использованы, потому что тот шанс, который я упустил, не использовав, мог стать последним. И пускай даже к железным звеньям цепочки приточилось бы золотое, да на кой ляд мне его блеск, если бы цепочка на нем, на том звене, и оборвалась бы?..
Ты понимаешь, о чем я, Ли-Ли? Это так просто… И разве не может быть, что ты последнее, блестяще-золотое звено в цепочке? И вырываешься из меня, из цепочки, из судьбы, чтобы кто-то из нас, ты или я, не воспользовались опасным шансом?.. Одинаково мнимым и реальным, потому как в нем напряжение - на разрыв, потому как в нем ты - с одного конца, из этой жизни, а я - с конца другого, из жизни той. Как радиола "Ригонда", про которую ты все время допытываешься, почему я ее не выброшу?
Я много чего, почти ничего не могу выбросить, Ли-Ли.
Многое рассказав тебе про Марту, я мало, почти ничего не рассказывал про Нину. Отговаривался, что все ты про нее знаешь, а на самом деле про Нину рассказывать тяжелее - с ней у меня больше того, чего не выбросить. После небесного полета с Анной Возвышенской, шанса любви, шанса одинаково реального и мнимого, про который даже не скажешь, был он или нет, упущен или использован, простым разводом с Ниной не обошлось. В ночь на тот день, когда нужно было прийти в суд, чтобы нас развели, Нина поднялась с нашего семейного ложа, вышла через кухню, взяв нож, на балкон - и вспорола себе живот. Пробовала еще и выброситься, но уже не смогла…
Шрам на животе Нины - разлом моего мира, Ли-Ли. Трещина, в которую, как иголка на старой пластинке, западает и западает память.
А что для меня шрам на животе Стефы?.. Ничего. Только шрам. Зашитый разрез чужой жизни. Но, зацепившись за него, память поскользнулась - и в разломы своего мира, в трещины моей жизни я западаю и западаю.
Как-то надо выбираться. Сговариваться с тем, что есть, чего больше, нежели требуется, чтобы не тосковать по утраченному и несвершенному. Оставить для музыки боль о былом.
Я бы мог и не жениться ни на Нине, ни на Марте. Мог бы не взлететь с Анной, не продолжать полеты с тобой… Вовсе не сложно представить, что этого могло не быть, но оно случилось - и не быть уже не может. Если даже прошло и утратилось… Поцарапалось и потрескалось, как старая пластинка.
Радиола "Ригонда", на которую я поставил пластинку, тоже старая, и музыка древняя, давняя-давняя, потому что Малер - последняя музыка Европы. Были после Дебюсси, Стравинский, только это уже хоть и Европа, но Америка. Если так можно сказать.
На окраине Европы и при конце ее музыки Огинский успел еще написать свой полонез. Огинский, конечно, не Малер, это музыка последнего бала на краю уходящей Европы, Ли-Ли, хотя Крабич будет доказывать, что самая великая. Крабич во всей музыке только и бредит полонезом Огинского, и он в упоении от него потому, что Огинский для Крабича - белорус. Ну, жил в фольварке в Залесье, так и белорус, и молодец! На Малера Крабич плечом поводит, а про Бетховена говорит, что Бетховен - глухой козел. Потому что - как же так: немец, а полонез написал для русской императрицы, для захватчицы?.. "Европа швырнула Беларусь под ноги России с полонезом Бетховена! - кричит Крабич. - А с полонезом Огинского мы в Европу вернемся!.."
Может быть, только куда возвращаться, если Европы полонезов давно нет и никогда больше не будет?.. Я твержу Крабичу, что Бетховен слыхом не слыхивал ничего про Беларусь, страны такой, названия такого не знал, для него Европа на востоке Германии, на границе с Польшей заканчивалась, а Крабич на вилы поднимает: "Глухой козел!"
Про Бетховена - глухой козел, как тебе такое, Ли-Ли?.. И все - из-за национальной несостоятельности, неосуществленности, из-за всего, что не свершилось… А как могло свершиться?.. Возможно, если бы у нас, у белорусов, были Бетховен или Малер, так были бы и мы, белорусы. Хотя, скорее всего, Бетховена с Малером у нас бы забрали. Или поляки, или литовцы, или русские…
В консерватории я полгода учился в классе Глебова… Глебовское Адажио в балете "Маленький принц" перехватывает горло. Это музыка не европейско-прощальная, как малеровская, она белорусско-прощальная… А Крабич слышать не хочет: "Глебов - русский". Я говорю: "Так и Муля - уральский". Крабича от ярости распирает: "Мулявин - песняр!" Будто бы то, что он песняр, у Мулявина в паспорте записано…
Профессору Румасу до фонаря было: русские, белорусы или немцы с татарами Глебов с Мулявиным. Он ликовал, что они есть, и молился на них… Как раз профессор Румас открыл мне Малера. Он так торжествовал, слушая его музыку, будто сам ее написал, и все повторял кем-то до него сказанное: что "Титан", первая симфония Малера, - это десятая симфония Бетховена. А Бетховен написал девять симфоний, Ли-Ли.
Невозможно высокое Адажио Десятой симфонии Малера и невыносимо одинокое: я слушаю его почти сквозь слезы. Не то, чтобы мне хотелось плакать, но так оно получается.
Музыка - пустота?..
Если уж смерть… или нет, не смерть, что-то близкое ей, нечто над нею… не смерть, а небытие, отсутствие в бытии действительно такая роскошь, как в звуках и паузах Адажио, так распрощаемся хоть сейчас, Ли-Ли. Только для смерти причина должна быть, музыка - не причина.
Некогда у стиляг (было такое племя свободных в неволе, Ли-Ли, в рубашках с петухами и с прическами с коком) мы покупали самопальные записи на использованных рентгеновских пленках. Записывались на тех пленках не Бетховен и не Малер - так доходил до нас американский рок. Это называлось "музыкой на костях". Элвис Пресли достался мне на шейных позвонках, Дин Рид - на грудных. Все бредили Пресли, но Дин Рид был первым и лучшим, Ли-Ли. До сих пор не могу понять, как он вдруг сделался борцом, почти советским патриотом?.. Его вкрутили в политику, а потом утопили в тихом немецком озере.
Вкрутили - и утопили. Здесь есть причина… Но, знаешь, Ли-Ли: в Берлин, где его утопили, Дин Рид полетел, потому что там ждала женщина.
Покупая музыку на костях, я и представить не мог, что судьба сведет меня с Дин Ридом - где в те времена была та Америка?.. Да и вообще… И все же мы встретились в Красноярске, Ростик нас свел, так что Ростик в определенном смысле - судьба, хоть и не состоявшаяся. Мы договорились записать две мои песни, и представь, Ли-Ли, какая могла быть удача, что могло бы свершиться, если бы не тихое немецкое озеро… Если бы не ждала женщина.
Не сложилось. Не исполнилось. Поэтому я сел в другой самолет - и случилась, свершилась Анна. После чего Нина вспорола себе живот. После чего я выкрал из Риги Марту…
Как-то, перебирая барахло, которым оброс за жизнь, я нашел записи на костях, рентгеновские пленки… Наугад выбрал одну - и услышал: "Вам музыку?.. Шип… Шип… Шип… Шип… Вам музыку?.. Шип… Шип… Шип… Шип… Вам музыку?.. Шип… Шип… Шип… Шип… Хрен вам, а не музыку!.."
В рубашках с петухами и с прическами с коком свободные в неволе стиляги этак шутили.
Я начинаю не понимать, как я живу, Ли-Ли… Если смысл жизни, как придумал я себе, ни в чем другом - даже не в музыке, - а только в женщине, тогда какой смысл в Стефе?.. Отказать Стефе в том, что она женщина, не получается, и, значит, смысл должен быть, но какой?.. Тот же самый, что в бесконечности других женщин, про которых я забыл?.. Которых настолько не помню, что их вроде бы и не было, и выходит, что смысла - никакого?.. Потому что смысл - это иметь и терять, помнить и прощаться… На такой невыносимой высоте, на которой прощается Малер.
Меня удивляет, что я цепляюсь за эту высоту, чувствуя себя в заднице… А какая в заднице музыка?
И почему у меня такое ощущение, Ли-Ли?.. После чего-то, после Стефы?.. После Крабича с его идиотскими фантазиями?.. После Максима Аркадьевича с его китайской философией?.. Или перед кем-то, накануне чего-то?..
Шип… шип… шип… шип… шип… шип…
Иголка пилит пластинку там, где уже нет музыки. Где хрен вам, а не музыка…
Зеленый глаз "Ригонды" глядит на меня, не мигая. Мигать он начинает, когда переключаешь радиолу на радио, настраиваешься на станцию. Зеленый ободок то сужается, то расширяется, подмигивает - и никогда не угадаешь, что услышишь. Чаще всего какую-либо лабуду. Такую, как сейчас: что некто Красевич только и думает про страну и народ, поэтому и выдвигается в депутаты. А кто такой Красевич?.. Что он написал?.. Изобрел?.. Сделал?.. Никто и ничего про него не знает, а он выдвигается - и народ даже не подозревает, что Красевич этот или штатный конторщик, или платный стукач.
Хрен вам, а не музыку.
"О!.."
- Принять участие в избирательной кампании, поддержать своего кандидата в депутаты, интервью с которым спустя несколько минут вы услышите, пожелали известные в нашей стране люди. Мы не называем их фамилии, потому что уверены: вы сами догадаетесь, кто они, эти люди, любимые в народе творцы, авторы всем известной песни…
Радиола подмигнула: ага, давно не слышали - моя с Крабичем песня!.. Хоть на Крабича - табу, запрет на всех каналах. И на тебе: любимый в народе творец. Это, конечно, с подачи Шигуцкого, Красевичу бы запрет не отменить…
Крабич зверем на меня набросится, если Красевич его имя назовет… Не поверит, что я не при чем…
Вот оно и пошло-поехало… Поехало-пошло… Складываться начало и свершаться.
Оторопело не зная, что делать, я дернулся к телефону.
Начальник радио, плюгавенький Толик Щепок, который когда-то на одном курсе с Крабичем учился, стишки пописывал и за водкой для Крабича бегал, долго защищался секретаршей: "Анатолий Андреевич занят…". Наконец защита, слабые места которой я давно знал, сдалась, секретарша вздохнула, будто в последний раз, и Щепок, выслушав меня, спросил:
- Ты хочешь, чтобы я позвонил кому нужно, и сказал, что ты против того, чтобы по государственному радио твою музыку передавали?
По государственному радио, словно по государственному радио у него прозвучало. А сморчок же, шпингалет…
- Я не про себя, про Крабича!
- А что ты его возненавидел так? - едко нашелся и деланно удивился Щепок. - Недавно ведь дружили…
"Жаба ты плюгавая!" - мне бы на это ответить, но я утерпел, потому как по государственному радио музыку мою передавали, а Щепок не стал ждать и в паузе положил трубку.
- Ричард Петрович, приветствуем вас в нашей студии! И первый к вам вопрос: чем обусловлено ваше решение стать на нелегкий и тернистый путь политика? Просто ли оно вам далось?
- Не просто… Но я принял его. Оно обусловлено всей моей предыдущей жизнью, желанием как можно больше сделать для людей, для расцвета нашей родной страны. Нашему обществу сейчас, как никогда, требуется консолидация всех здоровых сил, на поддержку которых я надеюсь и в избирательной кампании, и в дальнейшей своей депутатской деятельности…
В дверь коротко, не слишком уверенно позвонили с первыми словами Красевича и, обождав, нажали кнопку звонка еще раз, позвонив уже дольше…
- Какими принципами собираетесь вы руководствоваться в вашей депутатской деятельности?
В своей депутатской деятельности… в вашей депутатской деятельности… в нашей депутатской деятельности… Динь… динь… динь… динь… динь…
О принципах мне, видимо, не узнать - кнопку звонка нажали и не отпускали… Я открыл - на пороге стоял пыльный и помятый фикусолюб. Тихон Михайлович Лупеха, или Алексей Викторович Матвиенко, кто-то из них - свидетелей по моему делу.
- Вот… - подал фикусолюб через порог, настороженно оглянувшись вверх и вниз на лестницу, сложенную бумажку. - Вам…
Развернув бумажку, я прочитал:
"Давно не виделись, давай встретимся".
То телеграммы, то записки… Ни имени, ни подписи. Но почерк - высокий, клинописный - откуда-то знакомый.
- С кем?..
- Это уже на словах, с кем… Пройти можно?
Фикусолюбу тревожно было стоять в раскрытой двери, явно тревожно.
- Проходите, Тихон Михайлович. Признаться, не ожидал.
- Меня Алексеем зовут…
Не ожидал и не угадал. А уверен был, что угадаю. Значит, Тихон Михайлович Лупеха - асимметричный. А записка от кого?.. Никак не вспоминалось, чей этот знакомый, клинописный почерк?
- Так с кем встретиться?
- С кем, с кем… - пробежал глазами по полкам на кухне, куда мы прошли, фикусолюб. - Так и скажи вам сразу…
- Нет ничего, Алексей Викторович. Было шампанское - выпили.
- Ссули газированные, - поморщился фикусолюб. - Не пью… С американцем встретиться.
Я вспомнил открытки, которые изредка, обычно на Рождество, приходили из Америки. С поздравлениями, написанными высоким, клинописным почерком.
- С Дин Ридом?..
Свидетеля по моему делу Алексея Викторовича Матвиенко мог подослать ко мне кто угодно… Следователь Потапейко мог подослать.
- Дин Рид умер… - не слишком уверенно проговорил фикусолюб. - Еще при мне.
Это странновато у него прозвучало: умер еще при мне. Но я догадался, про что он - многое пряталось за оговоркой. Человек узнается по оговоркам, как по отпечаткам пальцев. Даже больше, потому что отпечатки - внешнее… Некогда, когда Дин Рид жил, фикусолюб не был бомжем. Был кем-то, при себе, не выброшенным из жизни.
Подослал его не Потапейко.
Подослал его Панок.
Я сказал:
- А Кеннеди при мне убили.
Фикусолюб не понял.
- Ну и что?..
- Тогда с кем встречаться?.. Кто из американцев жив?
- А-а… - протянул фикусолюб. - Опасаетесь… - Наклонился ко мне и прошептал: - И я боюсь, его ловят. Сцапать норовят…
- Кого? - отступил я - так от Алексея Викторовича несло.
- Американца. Друга вашего.
Записка - от Феликса Рачницкого. Написана, во всяком случае, его почерком. Высоким клинописным почерком рождественских поздравлений на американских открытках.
Это ставило в тупик. Если Панок подослал фикусолюба, чтобы спровоцировать меня на встречу с Феликсом, так, получалось, прислал его от самого Феликса?.. Если, конечно, не подделали почерк, что не проблема.
Но для чего?..
И зачем Феликсу связываться со мной через бомжа? Мог бы сам позвонить…
Впрочем, видимо, не мог… Никто не хочет в последнее время со мной по телефону разговаривать.
Мы были когда-то с Феликсом друзьями настоящими - не по гульбе да пьянкам… Хоть он и с Крабичем дружил тоже. Ростика знал…
- Так его не арестовали?
- Нет, мы спрятали. Он человек. У-у, человек какой!.. Хотя такой же американец, как и я.
Подловят меня с американским шпионом там, где бомжи его спрятали, и так прижмут, что ни в какую сторону не дернусь. И думать забуду брыкаться, в оглобли бить…
- Человек, как вы?.. Что ж вы с Лупехой следователю меня сдали?
- А кто бы не сдал? Если б пригрозили, что посадят? Хоть за пистолет… И откуда мы знали: вы, не вы?.. Готовы были все подтвердить, что бы там следователь ни выдумал. Лишь бы на нарах не париться. Сам на них никто не полезет… Что, не так?
Оно так… Нары - не полок.
- А пистолет вы куда засунули?
- Шуба Лидии Павловны в прихожей висела… Кто летом шубы носит? Мы подкладку сверху надорвали и за подкладку бросили… И на виду - и не догадаешься.
- Кто-то же догадался?
Фикусолюб вздохнул виновато:
- Ну да…
- Говорил я вам, чтобы занесли в милицию?.. И не было бы ничего.
На это Алексей Викторович вроде бы и не возразил, но и не согласился:
- Все равно что-то было бы.
Похоже на то…
Если записка - не подделка, что-то Феликсу от меня нужно. Через пятнадцать лет. Сколько времени ни проходит, а человеку от человека все что-то нужно и нужно.
А мне от Феликса - что?.. То, для чего Панок к нему посылал?.. Я и попытки никакой, чтобы встретиться с Феликсом, не сделал, боясь, что с моей помощью его найдут, - и на тебе…
Не путь, а судьба.
- Идти далеко?
- Ехать. Не бойтесь, все промозговали. У американца - голова. Не пьет только, а так - голова.
Феликс, сколько я знал его, действительно не пил. И придумать этого никто не мог.
- Нечего мне бояться… Лискиной также пригрозили?
- За "профессоршу" мы не в ответе, - отмахнулся фикусолюб и спросил с величайшим недоумением, когда мы уже выходили. - И как это вы полезли на гору такую?..