XIV

Дартаньян, наверное, чувствовал себя собакой, во всех смыслах собакой, сукиным сыном, ни за что, по дурости собачьей погрызшем человека, с которым ему надо бы не грызться, а дружить - хотя бы за прокорм… Зашившись под стол на кухне, он посматривал оттуда жалостно и виновато.
- Ты ведь не бешеный? - спросил я, и Дартаньян, мне показалось, удивился. Лидия Павловна при каждом удобном случае расхваливала его: такой уж умный, все понимает, что говорят, и я сказал, чтобы примириться:
- Йод нашел бы, если виноват…
Паленый батон, уловив в голосе моем миролюбивые нотки, положил морду на лапы и перекинул со стороны в сторону хвост… То ли Лидия Павловна умственные способности его преувеличивала, то ли он не знал, где тот йод искать.
Йод нашелся на книжной полке в комнате Игоря Львовича, в коробке из-под обуви, полной лекарств. Не хотел умирать Игорь Львович… Если бы знал, что убьют, лечился бы?..
Ростик говорит: "Все, что оставлю наследникам, - использованную клизму и начатую пачку ампициллина…" Клизму, возможно, и оставит, а ампициллин вряд ли, он пилюли все, которые ему прописывают, заглатывает горстями, я больше ни одного такого пожирателя лекарств не встречал. Ростик уверен, что только поэтому он и жив…
Коробку, порывшись в ней, я неудачно отодвинул на край полки, коробка кувыркнулась - и все из нее посыпалось на пол вместе с запятнанной бумажкой, устилавшей дно. Я собирал по всей комнате баночки, бутылочки, пачки, тюбики, горчичники, бинты, презервативы, белые и красные, желтые и зеленые, синие и голубые таблетки, потом поднял бумажку…
что и было совмещено в устройстве, создающем резонанс с естественными колебаниями земной коры, "сейсмической бомбе". Прекращение финансирования этой части программы означает свертывание всей работы по созданию принципиально нового вида оружия.
7. Исходя из неблагоприятного расположения Беларуси, всех факторов, изложенных в п. 1 данной аналитической записки, считаю также совершенно необходимым финансирование исследований по воздействию на биоорганизмы магнитных полей, космических и земных изучений. С учетом влияния Чернобыля, факторы эти напрямую связаны с жизнеспособностью населения, проживающего на территории республики.
РУТНЯНСКИЙ И.Л., доктор физико-технических наук, профессор.
С размашистой подписью Игоря Львовича…
Прочитав окончание записки, два, под избитую копирку напечатанных, машинописных абзаца, я почувствовал себя собакой, во всех смыслах собакой… Морду на лапы я не кладу и хвостом не виляю, но есть сила, которая со мной, как с хвостатым, обходится… Наивысшая ли она, величайшая ли, кто ее знает, только это единственная сила, у которой можно выпросить деньги на бомбу, - больше никто денег на бомбу не даст.
- Ну, что ты мне скажешь?.. - спросил я Дартаньяна. - Твой тезка-мушкетер не преминул бы сказать: "Пойдем умирать, куда нас посылают…"
Дартаньян перебросил хвост со стороны в сторону… Не глупый пес… Он меня покусал, я искал йод, поэтому и нашел бумажку, из которой следовало, что и намеки Шигуцкого, и страшилки Панка - вовсе не сплошная ахинея… Игорь Львович, пока не заболел и не запил, занимался серьезными - не по моему уму - делами, про которые лучше не знать: закопают и свечку не поставят. В советские времена его самого расстреляли бы уже за то, что не на работе в сейфах секретчиков, а дома такие бумажки держал. Но времена изменились, теперь и бомбы дома держат, пересылают друг другу в картонках из-под обуви…
что и было совмещено в устройстве, создающем резонанс с естественными колебаниями земной коры, "сейсмической бомбе".
Сколько пролежала бумажка на дне коробки?.. Год, два, больше?.. Игорь Львович пил на моих глазах года три, так что бомбу эту, должно быть, уже слепили. На что другое - нет, а на бомбу деньги нашли.
С учетом влияния Чернобыля, факторы эти напрямую связаны с жизнеспособностью населения, проживающего на территории республики.
Как-то Игорь Львович остановил меня во дворе, мы присели на скамейку, был вечер, допечаливался очередной день серой, мерклой, бесконечной осени, Игорь Львович пил из бутылки, не закусывая, и спросил: "Хотите знать, почему я пью, Роман?.. - Он глотнул и продолжил, не уточняя, хочу ли я это знать. - Потому что в гиблом месте мы живем… Здесь мы кончаемся куда раньше, чем умираем… Над нами - дыра, под нами - яма. - Он собирался еще что-то объяснить, но опять глотнул и махнул рукой. - А, какая разница…"
Он сказал - я послушал и забыл. Дыра, яма… Кончаемся раньше, чем умираем… Чтобы научную базу под пьянку подвести, не обязательно быть профессором. Любой лабух вам такую базу подведет…
7. Исходя из неблагоприятного месторасположения Беларуси, всех факторов, изложенных в п. 1 данной аналитической записки…
И что в этом п. 1 изложено?... И в шести п. остальных?.. Не причины, по которым не стало Игоря Львовича?..
"Вы были заняты счастьем", - растолковал Атос д'Артаньяну, который долго не замечал, насколько серьезно взялись за него люди кардинала. Занятый Ли-Ли, я, должно быть, был счастлив, не обращал особого внимания на шигуцких с панками, на болотных великанчиков - и только теперь до меня все больше и больше доходило, во что они меня втравили… Если, конечно, эти два машинописных абзаца на заляпанной бумажке под презервативами - не научная база под пьянку, не песня отпитых мозгов… Если нет, то убили Игоря Львовича не фикусолюб с асимметричным, не "профессорша" и тем более не Лидия Павловна… Поэтому и из милиции уголовное дело забрали, и ведомство подполковника Панка не собирается искать убийцу… Зачем искать, если в ведомстве знают, кто убил… Слышишь, Дартаньян: в сговоре с американским шпионом я, лабух, убил твоего хозяина, доктора физико-технических наук, который занимался разработкой нового оружия и, спившись, решил продать секрет оружия за границу… Помереть и не жить, как говорит твоя хозяйка…
Лидия Павловна знала, или догадывалась, чем занимался Игорь Львович… Были ведь какие-то звонки, разговоры… Пришла домой, а здесь такое… Советская актриса, прожившая советскую жизнь, сразу уразумела, что к чему… Поэтому и пистолет - конечно же, с умыслом брошенный, намеренно оставленный - спрятала, и сбежала…
И неожиданно меня затрясло…
Великанчики-трахальщики!.. Властная ваша сила, державная?.. Ни с чем ее не сравнить?.. Ну да, что для вас скрипка в сравнении с бомбой!..
Вы скажете - ты слышишь, Дартаньян? - что смысла нет?.. что нечего здесь сравнивать?.. Ну, скажите!.. Так и я вам скажу, что смысла нет, что нечего сравнивать - и мудак Оппенгеймер в сравнении с Моцартом!
Это ж надо было так постараться, так все в мире перекрутить, чтобы то, ради чего мы живем, выглядело довеском к жизни!.. Чтобы музыка - довесок, любовь - довесок!.. А чтоб самой жизнью казалась всякая хренотень с бомбами!.. Ах вы суки!... Вы и женщин своих научили бомбистов да тиранов любить!.. Тех, кто больше всего разрушил и больше всех убил!.. И они стоят - памятники, герои, палачи, сжимают каменные челюсти!.. А над несбыточным, щемящим, неуловимым, над каждой жизнью человеческой, блеснувшей звездой падающей, кто заплачет?.. Над вашей жизнью, жабы вы болотные!.. Кто, если не Бог через Моцарта?.. Или пусть даже через лабуха пьяного, через шута со скрипкой!..
Я вдруг услышал собственный голос - я кричал… Один, в пустой квартире… Дартаньян крутил во все стороны головой и смотрел на меня удивленно…
- Нервы… - сказал я ему. - Пошли прогуляемся, это помогает при нервах…

И почему так: как последняя надежда - так на еврея?.. Если не на Христа, так на Ростика…
- Ну, не знаю, - говорит Ростик. - Может, тебе на святую гору Афон паломником сходить, руку Марии Магдалены поцеловать… Один лабух, ты его знаешь, сходил, поцеловал - вернулся другим человеком. Без нервов… Молится, постится, храмам жертвует… И спит только с женой.
- А почему жиды в Христа не верят, Ростик?
- Жиды в Бога верят, Ромчик.
Ростика не выписывают, тянут - нагнал на всю больницу страху Шигуцкий. Он, оказывается, навещал Ростика на пару с Красевичем. Ростик доволен:
- По блату еще здоровее сделают, чем был…
- Они о чем говорили с тобой?
- О разном… - Ростик смотрит в сторону. - И не так со мной, как с Ли-Ли… Как раз Ли-Ли у меня была…
- Когда?
- Перед последним твоим приходом… За день…
- И ты мне только сегодня…
Ростик виновато перебивает:
- Я хотел сказать в тот раз, ты не спросил… Мне показалось, ты не хочешь говорить о Ли-Ли…
Я вспоминаю, что он действительно в тот раз недосказал что-то… Но откуда я знал, что нужно было спросить?..
- Слишком много между нами тонкостей, Ростислав Яковлевич. Ты не находишь?..
- Жиды - тонкие люди, - поглаживает живот Ростик.
- Ли-Ли больше не приходила?
- Нет. Как пошла с ними, так и ушла…
- С ними?.. И ты отпустил?
- А то у меня спрашивал кто-то!.. Они когтями в нее вцепились!.. -
Разнервничавшись, Ростик поднимается, достает из тумбочки таблетки на блюдце, долго выбирает, какие выпить, и все вместе ссыпает в горсть и забрасывает в рот. Я ожидаю, пока он запьет… - Еще не съели, а уже облизывались!.. Оба! Навалились на меня, чтобы она концерты вела!..
- Какие концерты?
- Предвыборные, какие!.. Шигуцкий хоть вид делал, будто и не такие крали к нему в очереди раком стоят, а Красевич просто из порток выпал!.. Она блюдце опрокинула, таблетки раскатились, так он по всей палате ползал и собирал…
Не один я, получается, сбором лекарств в эти дни занимался…
- Но про то, что у тебя проблемы, Шигуцкий ей сказал, не Красевич, - вдруг совсем тихо сообщает Ростик.
- Подожди… - Я понимаю, о чем он, и все же спрашиваю… - А зачем?..
Ростик смотрит на меня, как на придурка, ему обидно, что я придурок, и он говорит:
- Ты придурок. Ты крючок. На тебя цепляют.
Это как раз то, что я понял.
- Ли-Ли прикинулась, будто на все ради тебя готова, - думая, что до меня не дошло, договаривает Ростик.
У него своя Ли-Ли, не моя и не чья-то, и я спрашиваю едко - с нервным смешком:
- А она готова не на все?..
Ростику не нравятся ни мой вопрос, ни мой смешок… Мне они еще больше, чем ему, не нравятся.
- Не будь смешным, - замечает на это Ростик. - Она просто сыграла, что нужно было: аванс Шигуцкому выписала… Видел бы ты, как выписывала! Это удача, Ромчик, что она с нами…
Ростик в восторге от игры Ли-Ли, он не знает ее игр, а я знаю - и у меня в висках холодеет: я начинаю всех, кто к Ли-Ли прикоснуться может, ненавидеть, даже Ростика, хоть у него голова пробита.
- И что за аванс?..
- Пригласила в Театр моды прийти. Шоу ее посмотреть. Шигуцкий пообещал, что придет - и, возможно, не один…
Ростику хочется, чтобы я спросил: с кем?.. Я спрашиваю, и он по слогам проговаривает, ожидая, что я со стула упаду.
- С пре-зи-ден-том.
Со стула я не падаю. Я вспоминаю лысину, усы, брызги слюны, когда он кричит, - и меня сжимает всего.
- Чтобы трахнуть, я такого наобещаю…
- Ты помощник государственного секретаря?.. - спрашивает Ростик, который во всем за Ли-Ли. - И даже не в должности дело, он в друзьях президентских…
Ну, Ли-Ли… Я всю ночь по городу, на кладбище… Привидение звал, у покойницы спрашивал… С ума сходил, будил детей, жен… Поля едва не отметелил, Максима Аркадьевича… Ну, Ли-Ли…
- Не к лицу тебе… бледность… - глядя на меня и не зная, что сказать, пробует иронизировать и говорит с паузами, вроде как в зубах ковыряется, Ростик. - Не твой… стиль…
У Ростика дыра на затылке зарастает, он рад, что на этот раз коньки не откинул, - и даже пытается будто бы шутить. Но что-то во мне все же тревожит его, и он лезет в тумбочку:
- Валидола дать?..
Меня отпускает, виски теплеют, только в затылке пустота, будто там дыра, как у Ростика.
- Оставь наследникам…
- Клизмы им хватит… Если уж тонкости между нами, так я удивлен, Ромчик… Умеешь ты удивлять. Я разучился.
- Сам удивляюсь…
- Верю… И ни слова про Ли-Ли, пока цвета не наберешь… Побелел, как подснежник, нормально себя чувствуешь?
- Нормально… Я к тебе в больницу пришел, а не ты ко мне…
- Хорошо, что не на кладбище… Шигуцкий все еще хочет посадить Крабича. Зачем ему это, не скажешь?..
И я рассказал Ростику про все, что в последнее время произошло, только разговор с Панком утаил. Не весь разговор - суть его. Собирался сказать и не сказал, почему-то такое не выговаривается.
- У них два бомжа с пистолетом, а им не на кого, кроме как на тебя, алкаша убитого повесить?.. Что-то здесь не так… Или что-то ты не договариваешь…
- Что мне делать, Ростик?..
- Не преувеличивай своей роли в истории. Ты в ней не номер раз. Спасибо скажи, что микроскоп навели, заметили…
- Я не преувеличиваю… Не я к ним, они ко мне полезли…
- И кто полез? Тараканы?.. Власть к тебе полезла. А ко многим власть лезет?
- Смотря с чем…
- Скажут, с чем, если не сказали… С предложением каким-то тебя щемят. Поэтому и обставляют так, чтобы по дурости своей от предложения ты не отказался.
Как-то слишком быстро угадал Ростик то, что я не договорил… Должно быть, несложно угадать…
- Ты с чего это взял?
- Из восторгов Красевича. Такой уж ты умный - куда там!..
"Как Дартаньян, - подумал я. - Что ни скажут - понимаю…"
- Можно ведь и в дурака сыграть… Можно?..
- Все можно… Только власть - баба обидчивая. И мстительная, - сказал Ростик так, будто от самой власти передавал, что она обидчивая и мстительная.
- Да какая власть!.. Колхоз, бригада…
- Ну и что? - неожиданно спросил Ростик. - А тебе какая нужна, если ты лабух?..
Я решил, что он подначивает, и отмахнулся:
- Брось… Будто сам ты не так же думаешь…
- Я думаю, что я передумал.
- Давно?
- После того, как Крабич мне затылок проломал… Представляешь его во власти?..
Крабича во власти я не представлял… Зачем она ему?.. Хотя кто его знает: власть такая игрушка, что только дай…
- Ты и вправду передумал?..
- Какая про власть может правда быть, Ромчик?.. Правда про власть - это революция.
- Тогда о чем мы говорим?
- Про выгоду. Говорить стоит только про выгоду… Но есть тонкости: приличия, еще там что-то… Поэтому нам выгодно считать, что эта власть ничем не хуже другой.
- Тебе выгодно?..
Ростик не возразил.
- Мне, если так хочешь… Во всяком случае, не хуже той, которая была. Знаешь, чем она борцов наших раздражает?..
На этот раз Ростику захотелось, чтобы я спросил: чем?.. Я спросил:
- Чем?
- Тем, что есть такая, какая есть. Вроде как и не должно ее быть - колхоз же, как ты говоришь, бригада - а она есть. И президент тот, который есть, и министры, а борцам все кажется, что здесь несправедливость, обманка какая-то. Если бы они в президентах, они в министрах были, тогда все было бы справедливо, а так - нет. Их грызет ощущение продутой игры, которую, как им теперь кажется, они легко могли бы выиграть. Они пораженцы, прежде всего пораженцы, а потом уже за что-то там борцы…
Я слушал Ростика и думал: что-то он не договаривает… Оба мы не договариваем, поэтому и пустой разговор…
- Ростик, - спросил я, - зачем к тебе Шигуцкий с Красевичем приходили?
- Проведать.
- А еще зачем?..
Ростик также, видимо, почувствовал, что дальше не договаривать - разговор без толку. Без выгоды.
- А еще договорить то, что в бане Крабич договорить не дал… Что депутатские выборы - прикидка к президентским, под которые уже весь шоу-бизнес нам отдадут… И оставят его за нами, пока при власти будут, а при власти они, как Шигуцкий говорит, навсегда. - Ростик, который когда-то и лабухом был, и директором, и конферансье, крутанул кулак на кулаке и сказал голосом Шигуцкого: "И никто не пискнет!.."
Приблизительно этого я и ожидал…
- Все?..
- Почти… Мелочи еще… Уходя, обняли и сказали: "Не нужно Роману Константиновичу в оглобли бить".
Ростик понимал, что это не мелочи, поэтому и оставил под самый конец: "Уходя, обняли и сказали…"
- Кто сказал?..
- Шигуцкий. Красевич уверен, что в оглоблях брыкаться ты и не собираешься…
Здесь я не сдержался, чтобы не спросить:
- И все же тебе поручили повлиять?..
Ростик взглянул на меня с той еврейской тоской, с которой самый тоскливый белорус не взглянет… Разве что хитрить будет, показывая, будто ему так же тоскливо, как еврею…
- Ко мне пришли и мне открыто сказали про мою выгоду… А я старый и хворый жид, кому я на хрен нужен?.. И я лежал и думал: жизнь - очередь. Каждый в ней, кто не первый, стоит за кем-то. Вышло так, что я за тобой… Чем ты ближе к первым, тем я к ним ближе. Тебя подтаскивают к власти - мне это выгодно, Ромчик… Давай попробуем выкрутить из этого все, что можно…
Ростик смотрел, как вселенская грусть, - мне жалко его стало.
- Если ты в оглоблях брыкаться не будешь…
- Не буду, - хитровато пообещал Ростик. - Так что?..
- Не хочу я с ними ничего выкручивать.
- А с кем хочешь? С борцами? С сумасшедшими вроде Крабича?..
- Ни с кем.
- С кем-то придется, - сказал Ростик то же самое, что Крабич говорил, и выходило, что ничем космополит еврей не умнее националиста белоруса.
Объяснять Ростику, что меня не столько к власти подтягивают, сколько в стукачи и провокаторы тащат, было поздно. Недосказанное, как не раз я примечал, вообще редко договаривается. Во всяком случае, так, как оно сказалось бы сразу…
- Держи… - вытащил Ростик из-под подушки папку с бумагами. - Печать поставишь и отдашь Красевичу.
- Что это?..
- Договор с фирмой, через которую платить нам будут, - Ростик усмехнулся. - За культурные услуги…
- Не сами, значит…
- Нашел дураков… У них это просто: позвонили - и плати. Или назавтра проверка по всей программе - и тюрьма. А в тюрьме грустно, никаких культурных услуг…
- Ты откуда знаешь?
- Чувствую. Жид, если чего-то не знает, так чувствует…
Мне показалось, что Ростик все кружится вокруг недосказанного. Я попробовал вернуть ему папку.
- Выйдешь и сам этим займешься.
- Не бей в оглобли, Роман Константинович, - с недосказанным в глазах сказал Ростик. - Шигуцкий настаивает, чтобы твоя была подпись…
- Чтобы, если что, так проверка - и тюрьма?
Ростик, кивнув, спросил с тоской еврейской:
- А ты как думал?.. - И вздохнул на прощание: - Так что смотри во все стороны…
Тогда я посмотрел на него - и оставил ему папку.
В коридоре глянул в одну сторону, в другую - пусто… Зиночка бросила меня, так я скоро совсем один останусь.

Нет, не бросила меня Зиночка - стояла во дворе больницы с Аликом. Наскакивала на него, что-то доказывала… Алик - не в больничном, с сумкой на плече - не хотел ее слушать и отворачивался.
- Хоть вы ему скажите!.. - даже вида не подала, что удивилась, а значит, не подкарауливала меня, Зиночка. - Его выписали, ему податься некуда, пускай бы у нас пожил, так упирается!
Я бы на месте Алика не упирался - такая Зиночка хорошенькая… Куколка, которую хочется взять и за пазухой носить.
Алик жил с отцом, мать два года как умерла… Отец запил и, пока Алик лежал в больнице, продал дом и пропал с деньгами. Алик сходил в милицию, там сказали: "Пропьет деньги и объявится…"
- Я заявление написал, так не взяли, - недоуменно посмотрел на меня Алик. - Как это так?.. Пускай даже пьяница, но ведь человек…
Больше у Алика ни одной родной души во всем свете… Не зная, что делать, он вернулся в больницу, где ему объяснили, что здесь не живут, а лечатся. Одна Зиночка его пожалела…
Алик, конечно, из-за нее и вернулся. Не такой он простачок, чтобы не знать, что в больницах не живут.
- А почему ты у Зиночки пожить не хочешь?
- Она с матерью в полуторке… Куда я туда пойду?
Мне было не до Алика, совсем не до него, но не бросать же пацана на улице, имея ключи от двухкомнатной квартиры, в которой живет одна собака.
- Пошли со мной… Собак не боишься?
- Куда вы его?.. В собачник? - налетела Зиночка, будто я выкрадывал у нее Алика. Вот же характера сколько в такой мелюзге…
- Увидишь, если с нами пойдешь…
- Собак не боюсь… - переступил с ноги на ногу Алик. - У нас собака была - в будке не помещалась…
- Идешь с нами?.. - спросил я Зиночку.
Зиночка поджала губки - бросила же меня - и все же кивнула: "Иду…" На это я и рассчитывал, а то бросать она меня будет…
- Взгляну, как Алика устроите, - предупредила Зиночка, чтобы я не подумал чего-то другого.
Не до другого мне, Зиночка, не до другого… У меня работы - лопатой не разгрести, концерт нужно мастерить, вон и договор уже есть, я один, Ростик в больнице, Игорь Львович в могиле, подполковник Панок в комитете госбезопасности, Зоя в Москве, Ли-Ли неизвестно где, а ты думаешь, что я про другое думаю…
Я подумал, что время теряю.
- Сама и устроишь, - подал я Зиночке ключи с визиткой, переправив номер своей квартиры на номер квартиры Рутнянских. - Знаешь, где это?
Зиночка, растерявшись, захлопала кукольными глазками.
- А вы?..
- Мне на работу. Увидимся вечером, Алик.
Возле больничных ворот остановилось такси, которое заторопился я перехватить, - из машины, чем-то сильно озабоченный, выскочил платный доктор Иосиф Данилович, поздоровался на ходу:
- Вам бы еще разок анализы сдать, Роман Константинович… С днем рождения, Зиночка! Подарок за мной…
Зиночка порозовела и погрозила вслед Иосифу Даниловичу кулачком. Несколько демонстративно, мне показалось, погрозила…
Не с ней ли проблема у Иосифа Даниловича?.. С геном любви…
- Едете? - спросил таксист, увидев, что я затоптался возле машины. Не делать же мне вид, будто не расслышал того, что сказал Иосиф Данилович…
День перестал быть просто днем, стал днем рождения.
Куда-то ехать нужно было - мы сели в такси. Таксист был тот же, который возил меня ночью. Он что - не спал?..
- Так у тебя праздник, Зиночка?
- И мне не сказала… - отодвинулся от Зиночки Алик. - Я бы не мешал…
- Вы… - начал узнавать меня таксист.
- Нет, я брат.
Таксист не понял.
- Почему вы брат?..
- Потому что за себя всегда дороже платить приходится.
Засмеявшись, таксист сказал почему-то:
- Это не Москва. Куда едем?.. На кладбище?
- Вас узнают все… - нашла, наконец, что сказать Зиночка. Я не стал возражать, а таксисту было все равно.
- В ресторан, - решил я, придумав самое простое. - Вышло так, что у нас праздник.
Зиночка заупрямилась:
- Нет, у меня день рождения вечером!
Таксист снова засмеялся - он, видно, все же поспал.
- Вечер рождения у нее… Далеко тебе еще до вечерней…
- До вечера и загуляем, - пообещал я. - До ночи.
- Я не люблю рестораны!
- Тогда куда?..
- Никуда. Туда, куда Алика, - и никуда. Меня дома ждут.
За решительностью в голосе Зиночки решительности было не ахти сколько…
- Значит, к тебе едем. Где-то же нужно отметить…
Зиночка настороженно не поверила.
- Вы в гости к нам?..
- Если приглашаешь…
Я сказал это, чтобы подразнить Зиночку, а она вдруг решительно распорядилась:
- Улица Железнодорожная! Ой, как мамка обрадуется!..
Ну, где дочка, там и мамка… По жизни у меня так.
- Ехать? - спросил таксист. - Ночь проездили - теперь день… Меня Виктором зовут.
И почему он, такой веселый, около кладбища стоять боялся?..
- Зиночка, у меня работы - лопатой не разгрести…
- А лопата в ресторане? - обиженно спросила Зиночка. - Я приглашаю - вы же сами напросились…
Действительно, она приглашает - и я сам напросился.
- Едем, Алик?
Я ожидал, что Алик, как обычно, застесняется и откажется… Алик застеснялся, расстегнул сумку и достал примятый букетик ромашек.
- Возле дома нарвал… Не знал, что у тебя день рождения, но так даже лучше…
- Алик!.. - расцеловала его Зиночка. - Как я ромашки люблю!
Алик оцепенел, хотя целоваться его учили и Зиночка, и Ли-Ли.
Глядя на Зиночку, можно было поверить, что она больше всего на свете любит ромашки… Когда я дарил цветы Марте, Марта говорила: "Возьми вазу и поставь где-нибудь…"
Чтобы я не думал, будто могу растрогать ее такой мелочью.
Редкая женщина. Даже среди немок.
- Поехали, - сказал я таксисту. - Через магазин.
В витрине магазина стояла кукла с тортом на руках. Не манекен, кукла - ростом с Зиночку и похожая на нее. Грудь торчком, спинка ровненько, попка кругленькая…
- Вы что, это оформление! - едва брови не переломились у продавщицы, будто я не куклу, а ее купить надумал. Пришлось идти к директору - я уже не видел иного подарка.
- Ой… - только и смогла выдохнуть Зиночка, когда я посадил рядом с ней куклу, а таксист сказал:
- Как из секс-шопа… Резиновая?
- Как сестра… - удивился Алик.
- Это мне?.. - осторожно погладив куклу по волосам, спросила Зиночка. - Я для вас больше не кукла?..
- Не кукла, - ответил я. - Куклина сестра.
По Железнодорожной проезжали мимо Грушевки, на троллейбусной остановке промелькнули Крабич с братом-мильтоном. Брат был в форме и держал Крабича под локоть - Крабич, видно, не твердо стоял на ногах. Со стороны можно было подумать, что его задержала милиция. Со стороны о многом можно подумать не так, как оно есть на самом деле.
- Подождите, - попросила Зиночка, когда мы подъехали к ее дому в конце улицы и поднялись к двери квартиры. - Поднимемся еще на пролет…
Она поставила куклу перед дверью, позвонила и взбежала к нам.
В отличие от той двери, через которую играл я в любовь с Лилей, эта дверь была с глазком, в который посмотрели и открыли.
- Ключи потеряла?..
Зиночка ладони в кулачки стиснула в восторге.
Я хоть и так себе композитор, лабух, но с абсолютным слухом. И я сразу вспомнил голос, который спросил: "Ключи потеряла?.." Переливисто-вихлявый и одновременно вялый, безнадежный…
Мать Зиночки узнала в кукле дочь, а я в голосе - Стефу. Одну из случайных спутниц жизни, с которыми встречался на Грушевке в доме Крабича.
Кругами водит нас жизнь…
"Ой, как мамка обрадуется!.."
Худенькая, маленькая женщина в двери только отдаленно напоминала Стефу… Она изменилась больше, чем ее голос… Куда больше…
- Ты во что это одета?.. - шагнула к кукле Стефа, дотронулась до нее, и кукла повалилась навзничь - головой о ступеньки. - Боже мой! Зина!
Стефа, ничего еще не понимая, бросилась к кукле, подняла, ошеломленная…
- Это кукла, мамка! - скатилась вниз Зиночка и успела подхватить мать, терявшую сознание. - Кукла, подарок!..
Мамка обрадовалась так, что не сразу пришла в себя. Она и в молодости была впечатлительная: кончая, почти всегда плакала… Вяло, безнадежно…
Пока я колебался, узнавать мне ее при Зиночке или нет, Стефа, придя в себя, без каких-либо сомнений сама меня узнала.
- Шуточки у тебя, Роман… Зина рассказывала, как ты в больнице лежал… - и она рассмеялась. Как и раньше, когда, поплакав, начинала смеяться. Переливисто-вихляво…
Крабич утверждал, что у Стефы бешенство матки, потому что кончала она ненасытно. Плакала и смеялась, плакала и смеялась.
- Про смешное рассказывала?..
- Про вилку! - с наслаждением произнесла Стефа, и Зиночка вспыхнула:
- Мамка!
Хорошо, что не про шприц…
- А ты, значит, Алик?.. - не обратила никакого внимания на реакцию дочери Стефа и погладила по щеке Алика, который стоял, так вцепившись в свою сумку, будто держался за нее. - Бедненький… Ты у нас жить будешь?.. С куклой?..
Только теперь я заметил, что Стефа пьяновата.
- Зину отец поздравить заходил… - сама себя заметила в том, что подпила, Стефа, усаживая нас за стол, за которым трое уже, как видно было, посидели. - Выпил и отчалил.
Зиночка поджала губки и быстренько прибрала со стола.
Квартира была маленькая. Раскладной стол с шестью стульями, поставленный посредине, занимал почти всю комнату. Остальное занимали диван, телевизор и шкаф. Слева от шкафа - дверь в еще одну комнатку. Пенальчик - такие квартиры я знал. И где они здесь собирались Алика с куклой селить?..
Куклу Зиночка, не найдя ей другого места, посадила с нами - на стул напротив себя. Забавная получилась компания.
- А хлеб вы взяли?.. - спросила Стефа, когда Алик достал из сумки коньяк с шампанским и конфеты - джентльменский набор, который прикупил я к кукле. - Отец весь хлеб съел, я голодная…
- Давай сбегаем, Алик, - как-то слишком поспешно подняла Алика Зиночка. И Стефа снова сказала, как только они вышли:
- Я голодная.
- Полный стол еды, Стефа…
- Трахни меня, Роман… Меня никто не трахает, я такая страшная стала?..
Что ж, если так, пусть так…
- Ты не страшная… Если хочешь, трахну.
Стефа выскользнула из платья, сбросила трусики и лифчик, которому нечего было держать. Две сморщенные дички…
- Когда это я не хотела?..
- Не успеем…
- Магазин далеко…
Раскинувшись, Стефа уже лежала на диване - синеватая, как магазинная курица советских времен.
- Ты забыл, я быстрая…
Она была не худощавая, худая - из одних костей. От лобка вверх по ввалившемуся животу тянулся шрам…
- Кесаревым Зину доставали… Таз у меня узкий и пиздюлька, как у мышки. Помнишь?..
Для меня не существует некрасивых женщин, но романчик мой не поднимался. Не шевелился даже. Я сидел возле Стефы, гладил шрам на ее животе и смотрел на куклу.
Я не могу видеть шрамы на женских животах.
- Давай…
- Не встает…
- Поминетить? - подхватилась Стефа и вгрызлась в романчика… Она никогда не умела минетить, Крабич называл ее пираньей.
- Да что же это!.. - выплюнула меня Стефа и стала кататься, поджав ноги, со спины на живот, с живота на спину. - Тогда пальцем, хоть пальцем… - поймала она мою руку и кончила, как только я дотронулся до клитора - это в ней еще осталось. Мне брызнуло в ладонь - так она кончила и тут же заплакала:
- Роман, блядь я такая… Ты Зину хочешь?.. Не трогай ее, она целенькая. И про меня ничего не знает…
- А что про тебя знать?.. - вытер я руку о густо, жестко поросший лобок, припомнив волосатую кобылу "профессоршу" - и вдруг захотел Стефу, неощипанную курицу… Она тут же это почувствовала и обеими руками схватила романчик, который едва проломился в нее - такая она на самом деле была маленькая…
Когда-то, впервые проломившись в нее, я подумал, что она целка, и удивлялся, не обнаружив крови на простыне. Этому же удивлялся Крабич…
- Что я такая… что я такая… что я такая… - кончала и кончала, плакала и смеялась Стефа, и мы то ли не услышали звонка, то ли Зиночка с Аликом и не звонили… На столе лежал хлеб - и грохнула дверь.
- Хрен ты теперь Зину трахнешь, куклу свою трахай, - рассмеялась Стефа, которая знала, сколько времени нужно, чтобы сходить в магазин - не такой, оказалось, далекий. - Дочь у меня с гонором, не то, что я… Знаешь, чья она?
Оставалось услышать, что моя…
- Чья?
- Крабича!
- У Крабича умер ребенок…
Стефа, блядь такая, лежа подо мной, перекрестилась.
- У брата умер. Как раз в то же время. А он придумал, будто у него. Я так и не поняла: зачем? Я ведь ему не навязывалась… Они вдвоем с братом сегодня и приходили…
Кукла сидела за столом и хлопала глазами.