Одним из командиров моей второй войны был генерал, которого убила потом жена. Он и на моей первой войне, в Афганистане, командовал, я служил в обоих его омспах, отдельных мотострелковых полках, 860-ом и 191-ом. Было это в 1983 и 1984 годах, в то время генерал еще был подполковником. А в 1998 году он стал трупом генерала.
Убийство его, как и мое, — смутная история. Генерал полез в политику, убрали его, вроде, по приказу из Кремля, он будто бы замыслил военный переворот, а жена генерала ни при чем, ее под убийство подставили... Я и не утверждаю, что она убила, думаю только, что могла убить. Если моя Мара меня убила, так почему жена генерала убить его не могла? Всех нас, прошедших через Афганистан, а затем через Чечню, можно уничтожать, не разбирая, кто генерал, кто рядовой... Возможно, мы не люди, вряд ли мы люди. На первой моей войне мне было двадцать лет, на второй — тридцать, на третьей — тридцать пять, и все эти годы я или убивал, или мне снилось, что я убиваю. Поэтому с Марой у меня ничего и не получилось, не могло получиться. Поэтому она меня уничтожила.
Ровно через десять лет после первой моей войны, 31 декабря, когда Мара ставила дома елку, когда все встречали Новый год, я штурмовал город Грозный. Штурмовать приказали 31 декабря, потому что это был день рождения министра обороны. Он самому себе сделал такой подарок.
Дорогим оказался подарок, царским, даже больше, чем царским... Только в 131-ой бригаде, наступавшей с севера, чеченцы сожгли двадцать танков из двадцати шести и сто две боевые машины пехоты из ста двадцати. Во всем этом железе горели и разрывались живые люди.
Было около девяти утра, министр обороны был не совсем еще пьяный и наступление 129-го полка, который пробивался с востока, остановил, приказал отступать, но отойти полк не успел: небо вскипело и опрокинулось на него реактивными снарядами самолетов-штурмовиков "СУ-25". Думая, что позиции полка уже заняты чеченцами, свои сжигали и разрывали своих, русские русских.
Наш генерал, командир 8-го корпуса, где я был офицером-контрактником 33-го полка, решил наступать на Грозный не по Петропавловскому шоссе, как приказал министр, а в обход — мимо аэропорта "Северный" и дальше дорогой через русское кладбище. По обе стороны дороги нас поджидали засады чеченцев и, когда мы подошли к ним, наша артиллерия стала бить вдоль дороги, справа и слева по кладбищу. Мы шли коридором между разрывами, нас секло нашими осколками — и на танки наши, на боевые машины пехоты, на головы наши в свисте и громе обрушивалась с корнями чеченская земля, взлетало и падало из чеченских засад дымное, кровавое, только что разорванное человеческое мясо, сыпались и сыпались из вздыбленных русских могил черепа и кости, черепа и кости...
Полк наш замыкал колонну корпуса, и, когда мы почти прошли кладбище, с неба, поднятая последним снарядом, рухнула на дорогу могила, упало и встало перед нами надгробье — и крест на нем.
Полк остановился. Затихла, сделав свою работу, артиллерия. В тишине мы учуяли запахи: едко пахло порохом, сладко — кровью и мясом, тяжело — сырой землей. И во всем этом — знак, крест на нашей дороге, и не один я, должно быть, подумал: "Неспроста мы в 33-ем, спаси нас, Боже..." Каждому и всем разом словно бы что-то открылось, все и каждый увидели путь и конец пути, остолбенело осознали, куда и к чему мы идем.
— Дальше я полк не поведу, — передал командир полка, наш полковник нашему генералу, комкору.
Если бы командир бросил полк и сбежал, генерала бы это не очень удивило. Как на афганской, так и на чеченской войне командиры бросали своих солдат и сбегали, спасая шкуру. Из окружения под Кабулом на вертолете умотал командир 191-го отдельного мотострелкового полка, которого заменили нашим генералом, из-под Грозного дали деру командир и заместитель командира 104-ой воздушно-десантной дивизии... Но ведь тут не то, совсем не то, и что-то такое было в этом совсем не том, в самом голосе полковника, в его категоричности, что генерал решение полковника, с которым сколько воевал, столько дружил, перевел в приказ.
— Приказываю временно оставаться в резерве!
Так я временно остался жить... Как оказалось, не к лучшему.

Под конец лета война была уже вроде проиграна, и мужчины захотели женщин. Захотев, они их заимели, ходить за ними было недалеко: война шла там, где жили и женщины, и дети.
Поймав двух чеченок, солдаты пропустили из через всех, кто хотел, а затем не знали, что с ними делать. "Стрельнуть, — предложил Бигин, солдат тихий и быстрый. — Иначе расскажут".
— Ты и стрельни, — сказал я ему. Все и всех на этой войне грабили, насиловали, убивали, чеченцы русских, русские чеченцев, для всех это было нормой, для меня тоже. Солдат Бигин повел женщин в руины Злобного окопа, редута, возведенного на берегу реки Сунжи еще царским генералом Ермоловым, но не застрелил. Они пообещали ему деньги — и он их отпустил, сказав нам, что застрелил. "Тихому не верь, быстрого не бойся", — говорят чеченцы.
Я помнил чеченские поговорки и многое знал про Чечню — друга имел чеченца. Он был из тайпа Барчхой, из аккинцев, о которых упоминал еще Геродот, писали Птоломей и Плиний. Вместе с ним воевал я в Афганистане, потом вместе учились мы в горном институте, жили в общежитии в одной комнате. От него я узнал о сталинской депортации чеченцев и об ауле Хайбах, чеченской Хатыни.
Когда я добрался до этой войны, в Моздоке штабной майор, просматривая мои документы, сказал: "Так ты же из Беларуси, из другой страны. Контрактник — это не наемник, наемников мы не берем". Он смотрел на меня хитро — и я знал, что ему ответить. "Моей и вашей страной, нашей с вами, товарищ майор, страной был, есть и останется Советский Союз". Он согласно кивнул:
— Воюй.
Мы отвоевались. Лили дожди, мы сидели в палатках, в грязи, забытые всеми и никому не нужные, с банкой тушенки в сутки на троих. Наши войска из Чечни выводились. Нас пришло сюда сорок тысяч, мы атаковали и брали Грозный, Аргун, Шали, Самашки, тысячи из нас погибли — солдаты вопрошали: "За что?.. Зачем?.." Глядя на фотографию Мары, я об этом не спрашивал. Я был здесь, чтобы быть на войне, быть где-нибудь там, где бы меня убили.
Рано на рассвете на нас напал чеченский отряд, приведенный женщинами, которых отпустил солдат Бигин. Сонных и мокрых в лишь бы как натянутых палатках нас забросали гранатами. Те из нас, кто уцелел, бились с чеченцами, с "чехами", как мы их называли, в упор, глаза в глаза. И в руинах Злобного редута я увидел глаза Ясу Джамаева. Вместе были мы в Афганистане, потом учились в одном институте, жили в общежитиии в одной комнате.
Из всего, что рассказывал Ясу про Чечню, я не верил поначалу только в историю об ауле Хайбах, где людей, стариков и детей, энкавэдисты живыми сожгли во время депортации. Так же, как фашисты сожгли живых людей в Хатыни, как сожгли в Лидице. Я спрашивал: "За что?.. Зачем?.." Тогда Ясу показал мне машинописную, самиздатовскую книгу с копиями документов, которые каждой буквой врезались мне в память.

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО
НАРКОМУ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СССР
тов. Л. П. Берия
Только для ваших глаз. Ввиду нетранспортабельности и в целях неукоснительного выполнения в срок операции "Горы" вынужден был ликвидировать более 700 жителей в местечке Хайбах.
Полковник Гвишиани.

ГРОЗНЫЙ. УВД. ГВИШИАНИ
За решительные действия в ходе выселения чеченцев в районе Хайбах вы представлены к правительственной награде с повышением в звании. Поздравляю.
Нарком внутренних дел СССР Берия.

От имени ВКП /б/ и Комитета обороны СССР объявляю благодарность всем частям и подразделениям РККА и войк НКВД за успешное выполнение важного правительственного задания на Северном Кавказе.
И.СТАЛИН.

Я продолжал выполнять важное правительственное задание в руинах редута, возведенного почти двести лет назад генералом Ермоловым, а Ясу смотрел мне в глаза — и первым опустил автомат.
— Иди, — сказал он. — И больше не приходи.

Не убив меня, Ясу все усложнил: оказалось, что мне некуда больше идти, кроме как на войну. Никто меня не ждал, не выбирал, одна война ждала и выбирала.
— Как это тебя не убили? — спрашивала Мара, упирая кулачки мне в грудь, ненавидя, не пуская к себе, а я боялся сломить ее маленькую силу. — Олег только глянул на войну и не вернулся, а ты... Ты таскаешь ее на себе, сбрось, от тебя кровью, смертью пахнет!..
Разучившись жить без войны, я не мог научиться быть с Марой. И все же, если бы война вновь не началась, я бы на нее не пошел. Но она началась — и через четыре года я вернулся в Чечню.
Я оказался на той же — и не на той войне. Это была не просто вторая чеченская война, а война другая, еще более жестокая и безжалостная. Войдя в Кизляр из Кадарской зоны, войска, молотя чеченцев штурмовиками и артиллерией, пропахали огнем и железом равнину и уперлись в горы. Я должен был погибнуть в самом начале горной войны вместе с 6-ой ротой 104-го десантного полка в Аргунском ущелье, через которое прорывались на Ведено отряды Хаттаба и Басаева. Но я не погиб. Эта война будто бы знала, кто меня должен убить, и выбрала меня для того, чтобы перед тем, как уничтожить, все во мне еще и растоптать, раздавить, изувечить. Чтобы Маре уже не было кого, а потому и не жаль было убивать.
Десантниками на третьей моей войне командовал мой земляк. Я знал яго сына, которого убили на первой чеченской. Сына звали Олегом. Почему-то все время я это помнил — и это меня дергало. Не знаю, почему. На моих глазах и в Афганистане, и в Чечне убивали не одних Олегов.
После гибели 6-ой десантной роты меня перевели — я сам у земляка попросился — в разведбатальон. Там я снова встретил солдата Бигина, подумав, что мог бы и не встречать — война большая. Но мы встретились, так судьбе было надо, и зимой, в конце февраля, мы поднимались с разведгруппой, двадцать шесть человек, в горы, туда, где аул Хайбах.
Нежданно, как оно часто бывает в горах, пошел-посыпался снег, да такой, что спину первого перед тобой еще можно было разглядеть, а второго — уже нет. Случайно мы наткнулись на пещеру в подножье отвесной скалы, остановились и заночевали. К утру малость распогодилось, "чехи" заметили наших часовых, ударили из миномета — и снег со скалы обрушился, завалив выход из пещеры. Мы оказались в ловушке — темной, сырой, душной.
Пытаясь выбраться, разгребая снег, который наползал и наползал, часа через четыре мы услыхали, что нас откапывают снаружи. Появилась надежда, что это часовые, или даже подоспевшая подмога — для чего "чехам" нас из живой могилы вытаскивать?.. Но как только на выходе из пещеры пробился в самом верху свет и обозначился лаз, оттуда крикнули:
— Бросай оружие и выползай по одному!
Выхода не было... Тут нас могли опять закопать, задушить дымовыми шашками — здесь ничего не могло произойти, кроме смерти... А там, может, удастся убежать, или свои вызволят — там какие-то варианты...
Глаза нестерпимо резануло на белом свете от белого-белого снега — и все же Ясу Джамаева среди "чехов", которых было втрое больше, чем нас, я и увидел, и узнал сразу. И он меня узнал, сказав что-то однорукому чеченцу, стоявшему рядом — Жандару, командиру... Я догадался, что он ему сказал.
Нас загнали в брошенную, пустую конюшню, до которой не дошли мы вчера в снегопаде с полверсты. Если бы дошли, все было бы иначе. Мы бы воевали — и нас бы просто поубивали, как убили, к их счастью, троих наших часовых.
За руки и за ноги нас привязали к стоякам в стойлах — двенадцать с одной стороны и одиннадцать с другой. В дверях конюшни стояли канистры, от которых пахло бензином. Одна половина дверей была снята с петель и лежала посреди конюшни на жердяных, только что сколоченных козлах.
— За такой большой стол мы обычно приглашаем гостей, — начал говорить Жандар. — Но не вас, потому что вы не гости, а враги. Вы приходите сюда врагами почти двести лет. В один из ваших приходов вы сожгли здесь живыми семьсот двадцать шесть человек, мужчин и женщин, стариков и детей... Вы сожгли их в конюшне — и мы тоже хотели сжечь вас в конюшне, потому что в мире должна быть справедливость. Во всем и для всех... — Жандар взглянул на Ясу, затем на меня. — Но мы передумали. Никому не хочется умирать — и мы оставим вас жить. Мы отомстим вам так, что месть уйдет в будущее — и ни вы сюда не вернетесь, ни дети ваши, ни внуки и правнуки на землю нашу не ступят. Мы кастрируем вас, как свиней!..
— Они сами себя кастрируют, — сказал Ясу. — Каждый каждого.
— Каждый кастрирует каждого. Мы только покажем, как...
По знаку Жандара "чехи" развязали сержанта Телешеева, опрокинули на угол стола, сорвали штаны. Двое загнули ему, разводя, под края стола ноги, двое прижали голову и руки, а еще один резанул между ног и швырнул то, что вырезал, в стойло, в котором только что стоял сержант. Тот, не осознавая еще, что произошло, вскочил, сразу упал и, брызгаясь кровью, подбирая штаны, пополз за своим...
— Теперь ты, — подошел Жандар к командиру нашей разведгруппы капитану Сильнову. И показал на меня. — Его.
Сильнов плюнул ему в лицо.
— Как себе хочешь, — спокойно вытерся Жандар и подал знак "чехам".
Капитана швырнули на стол, отрезали уши, нос, губы, вырезали язык, выкололи глаза, отрубили в кистях руки и в щиколотках ноги, резанули наконец между ног, сбросили со стола и откатили, как обрубок, к стене.
— Так будет с каждым, кто откажется, — сказал Жандар и спросил у меня. — Ты отказываешься?
— Убей меня, Ясу, — попросил я. — По старой дружбе.
— Ты очень много хочешь, — ответил Ясу. — Я ведь сказал тебе в прошлый раз: не приходи.
— К капитану его! — приказал Жандар, но Ясу остановил Жандара.
— Нет. Этот пусть живет, чтобы помнил... Он не хочет, так его захотят. — И Ясу ткнул пальцем в солдата Бигина, который таскался за мной, как хвост, и по первой, и по второй чеченской войне. — Ты!
Солдат Бигин не отказался... Сказал только: "Это и стоя можно сделать, зачем на стол волочь?.."
Через день, когда нас, двадцать кастратов, потому что еще двое отказались и остались обрубками в конюшне, перебрасывали самолетом из Моздока в Москву, солдат Бигин повесился на ремне в туалете. Если бы за нами не присматривали, не один бы он повесился. По дороге с войны домой всем нам открылось, какими и к чему мы возвращаемся.
Я повеситься не пытался, зная, кто меня убьет...

Падая в ровный шум воды под запрудой, который привык я любить, я успел еще расслышать голоса.
— Рыбам на корм, — сказал тот, который ударил меня первым, а второй возразил:
— Здесь нет рыбы. Отравленная река.
— Всё отравлено, — сказала третья.
— Какая-то рыба должна быть...
Они заспорили, но я их уже не слушал. Когда ты, наконец, умер, тебе все равно, есть ли рыба в реке.

Сентябрь 1998 г., Минск, ноябрь 2001 г., Хельсинки.
Перевод Евы Эн