люты 2004

Сергей Шапран (Комсомольская Правда в Белоруссии)
Рыгор Бородулин: “Все хорошее у меня от мамы, а плохое – от самого себя”

Признался Рыгор Бородулин корреспонденту “Комсомолки” на пороге своего 70-летия.

Сегодня народному поэту Беларуси Рыгору Бородулину исполняется 69 лет. Правда, день рождения Рыгор Иванович встречает, к сожалению, в больнице. Очевидно, дает о себе знать перенесенное горе – после смерти самого близкого друга Василя Быкова Бородулин не оправился до сих пор…

Мы навестили Рыгора Ивановича в больнице. Медперсонал обращается к нему не иначе как только по-белорусски. “Это со всеми так?” – спросили мы. “Нет, только со мной”, - улыбнулся классик.

Вообще говоря, дядька Рыгор духом не падает и любит рассказывать анекдоты, услышанные от своего друга, врача Петра Кухарского, который уже много лет лечит классика травами: “Доктор, скажите: я буду ходить?” – “Да. Но только под себя”. Или еще такой: “Почему вы везете меня в морг?! Врач сказал, что я буду еще жить!” – “Так мы еще и не доехали!”. И уж совсем оптимистический: “Не волнуйтесь уж очень – в этом столетии все помрем”.

Впрочем, скучать Бородулину в больнице не дают. Вот и в этот раз пришли супруга Валентина Михайловна и внучка Доминика – спрашивали, что приготовить деду на день рождения. Потому-то первый наш вопрос был о еде.

- Рыгор Иванович, а что вы вообще любите?

Рыгор Иванович: Клецки с душами – это тертая картошка с мясным фаршем, луком и специями. Только мясо не через мясорубку пропущено, а мелко порезано. Можно и с салом. Это ритуальная еда, ею предков поминали. Клецки – это же языческий прообраз человека: бульбяное тесто – это тело, а фарш – душа человеческая, поэтому и называется “душы”… Еще люблю “поліўку” – это такая же кривицкая пища, как и клецки. Когда-то любил яичницу. По-ушачски она называлась “багатая яешня ў калена”. У нас про яичницу так говорили: “Як зяць на парог, дык цешча за яйцы”.

- А “ў калена” – это как?

Валентина Михайловна: Подозреваю, что яичница взбивалась с молоком, чтоб была высокая и пышная… Еще Гриша обожал каждый вечер есть мороженое сало с чесноком. Любит котлеты и свежие щи, особенно, если на баранинке или свининке. Но вообще человек он непривередливый. Только не слишком любит молочные продукты. Хотя, когда был молодой, молоко очень любил.

Р.И.: Я раньше парного молока мог литр за один присест выпить! Но в городе совсем не то молоко – не ушачское.

В.М.: И очень любил отбивные - мог за раз шесть штук съесть! Причем без гарнира, но не хочу говорить, как он называл этот гарнир…

Р.И.: Гаўнір.

“Люди столько не живут, сколько я не пью”

Р.И.: Кстати, в этом году у меня юбилей: люди столько не живут, сколько я не пью – уже тридцать лет. Хотя выпил в свое время очень много – цистерну, а может, и две. Особенно много мы пили с Владимиром Короткевичем и с Анатолием Велюгиным.

- И сколько за вечер могли “уговорить”?

Р.И.: Сколько было.

В.М.: Раньше продавалась такая “Гамза” – в пузатеньких плетеных бутылочках. Однажды, когда я пришла с работы, они выпили уже 17 таких бутылок! Только не помню, сколько их пило – двое или трое.

- А какой объем такой бутылочки?

Р.И.: Три литра. Обычно пили мы “да покату”.

В.М.: Помню такую историю. Мы тогда жили в хрущевке, и я решила испечь торт “Наполеон”. Гриши дома не было. А поскольку кухня маленькая, листы для торта положила на диване в комнате. Естественно, завозилась. Вдруг звонок в дверь – заходят двое незнакомых людей, вносят моего мужа и укладывают прямо на эти листы! Видимо, они тоже выпившие были. В общем, торт я тогда не приготовила.

Р.И.: Однако самое обидное, что я за всю свою пьяную жизнь не запомнил вкус коньяка “Наполеон” – французского коньяка, поскольку обычно пили его уже часа в три ночи, после всего – водки, спирта, самогонки, крепленого вина. И вот я знаю, что пил “Наполеон”, но какой он на вкус – хоть убей, не помню!.. Кстати, именно с тех времен у меня нелюбовь к милиции. Я тогда работал в журнале “Бярозка” и как раз получил первые отпускные. По такому случаю купил костюмчик и пошел вечером перекусить в ресторан “Лето”. Там почти никого не было – только сидел один грустный милиционер. Мне стало жаль его, и я предложил ему присоединиться. И что вы думаете?! Проснулся в медвытрезвителе – с оторванным рукавом моего нового пиджака и без отпускных!

“Каб жыцьцё не здавалася раем, Самі жонак сабе выбіраем”

- А помните, как познакомились с Валентиной Михайловной?

Р.И.: В университете, на вечере первокурсника…

В.М.: Нет, еще раньше. Я в то время играла в оркестре. А старостой оркестра был Гришин однокурсник Николай Пипченко, именно он предложил Рыгору: “Хочешь, познакомлю с первокурсницами?” И повел его к нам. Пришли. Пипченко переминается с ноги на ногу, а Гриша был в рубашечке с коротким рукавом, которую, как он мне потом сказал, страшно не любил и потому тоже весь дергался. В общем, они мне тогда жутко оба не понравились!.. А потом я заболела, и Гриша про меня забыл. И заново мы познакомились уже на вечере встречи первокурсников.

- Долго ли Рыгор Иванович ухаживал?

В.М.: Четыре года почти. А в 1961 году 23 февраля поженились.

- Известно, что ваш муж – большой шутник, многие стали жертвами его эпиграмм. А вы?

В.М.: Нет, но мне он посвятил знаменитое стихотворение “Журавінка”, которым потом спекулировал лет двадцать. Там были такие строчки: “Я цябе як раскусіў, Аж заплюшчыў вочы”.

- И как вы к этому отнеслись?

В.М.: Сделала вид, что меня это не трогает. Хотя на самом деле меня это стихотворение, конечно, задело. Но я всю жизнь вела себя так, будто ничто меня не задевает.

- Рыгор Иванович, а вот эти две строчки - “Как увижу Валентину, Сердце бьется о штанину” - ваша супруга слышала?

Р.И.: Знала. Может, только с годами забыла.

“На Беларусі ёсць Фама…”

- А какие эпиграммы на друзей вам самому наиболее памятны?

Р.И.: На Геннадия Буравкина, одного из немногих моих друзей, кто еще остался:

Як ні сьвярбела ў срачцы паклёпам,
А голае ісьціны не зацёрлі.
Усім часовым уладахопам
Генадзь Бураўкін,
Як костка ў горле…

А на Володю Некляева я написал:

Я ў адпадзе ад Вовы Някляева
І ад ягонага акаляева
Пафасна-найкрытычнага,
Бахусна-эратычнага.

На Короткевича же у меня было:

У гарэлку ткнуўшы лыч,
Задрамаў Фама Фаміч.

Дело в том, что телефон Володи был подключен к некоей базе, где сидел некий Фома Фомич. И Короткевичу постоянно звонили: “Фома Фомич?..” и так его доводили, что он кричал: “Выкраслiце гэты нумар з вашай запiсной кнiжкi! Тут жыве i працуе празаiк, паэт, эсэiст!”

Или было у меня еще такое:

На Беларусі ёсць Фама,
А больш пісьменнікаў няма.

Но Володя был настолько самокритичным, что ответил мне:

На Беларусі шмат дзярма,
Але дзярмей за ўсіх Фама.

Короткевич был другом, что называется, “у дым”. Когда мы с ним пили и надо было одолжить денег, к кому обычно шли? – конечно, к Макаенку! Андрей был общительным и щедрым человеком. И вот так раз пришли. А он: “Поздно. Я уже не пойду в сберкассу деньги с книжки снимать”. Мы с Володей обиделись, и я написал:

I павалiцца славы казённай тын.
I развеецца пыл грашавiтай раскошы.
Макаёнак запомнiцца толькi тым,
Што ў яго пазычаў Караткевiч грошы.

“Перед Быковым было стыдно дважды”

- А про Василя Быкова вы же такого не писали?

В.М.: С Быковым у Гриши были совсем другие отношения.

Р.И.: Василь был для меня и другом, и старшим братом, и – если можно так сказать – даже отцом. Но вообще святое отношение к нему у меня семейное – моя мама очень по-доброму относилась к Василю, его имя у нас произносилось всегда с пиететом. И стыдно перед Быковым мне было только дважды. Первый раз, когда мы были в одной серьезной компании, и я вдруг спросил у Василя:

- Ты ведаеш, як адна дзяўчына апяклася?

- Як? – задумавшись о чем-то своем, переспросил Василь.

- За гарачы хрэн узялася.

Это такая ушацкая присказка. Василь посмотрел на меня так, что мне до сих пор стыдно, хотя лет уже десять прошло! А в другой раз стыдно было за такую историю. Стоим во дворе Дома литератора: я, Быков, Нил Гилевич. И Нил говорит:

- Сёння Васіль Уладзіміравіч у мяне абедае.

- Можа і павячэраць, - вставил я.

Уже потом Василь сказал мне:

- Ты што пра мяне як пра хлопчыка гаворыш?

- А што ён цябе як на павадку водзіць?..

Про Василя я писал только такие коротенькие:

Пакуль Шамякiн мыкаў-пыкаў,
Заваяваў Еўропу Быкаў.

Мне, живущему в Минске, всю жизнь не хватало моих земляков, недоставало ушачского языка. А Василь все это компенсировал, потому что все помнил и берег в памяти каждое родное слово. Например, приехали мы с ним на одно озеро на Ушаччине, и Василь говорит: “Зараз гэта возера пішацца як “Шо”, а яно ж раней было “Шшо”. Он ценил каждое такое забытое родное слово!

“Все хорошее у меня – от мамы”

- А вы когда-нибудь всерьез относились к тому, что вас классиком называют?

Р.И.: Никогда. Потому что особенно с возрастом все это смешно. Сколько передо мной прошло этих классиков – и живых, и полуживых! А что от них осталось? От того же Андрея Макаенка или Кондрата Крапивы? Или, скажем, неплохой был в России поэт Александр Прокофьев, а из всех его стихов мне помнится только одно – “Завещание детям”:

Я, не любитель праздного злословья,
Вам от души желаю одного –
Женитесь и …битесь на здоровье.
Но не за счет здоровья моего.

Всегда что наболело, афористичное, то и западает в душу.

- Вы же тоже писали про власть, правда, совсем иначе…

Р.И.: Разные были:

Запрасіла камуніста,
Падаслала цёплы плед,
Прытуліў ён і ўрачыста
Паказаў мне партбілет.

Или:

Створаць памперсы інтым,
Ім зайдросьцяць унізаты.
Трэба памперсы і тым,
Хто падпісвае
Указы…

- А есть ли у вас эпиграммы на самого себя?

Р.И.: Были-были, я вспомню…

В.М.: – Рыгор, если у тебя не нету. Надо написать.

- Вообще умение иронизировать у вас, наверное, от мамы?

Р.И.: Скорее всего. Когда по радио призывали: “Голосуйте за блок коммунистов и беспартийных”, мама, выдергивая шнур из розетки, говорила: “За блох коммунистов и беспартийных”. Только одна буква, а как меняется смысл! Или когда опять же по радио твердили: “Сталин, Сталин…”, мама, снова же выдергивая шнур, переиначивала: “Сралин!”

Весь мой словарный запас – из Ушачей, от мамы. Я даже “Ушацкі словазбор” составил. И все равно до сих пор мне каждый день приходит новое слово, я постоянно вспоминаю, как говорила мама. Она была гениальным филологом, хотя формально была малообразованной. И все хорошее у меня от нее, а все плохое – от самого себя. Мама была для меня всем. Я всегда говорил: у меня было три больших любови: Бог, мама и Быков. Теперь остался только Бог…

P.S.
На следующий после нашей встречи день Рыгор Иванович, позвонив из больницы, прочитал эпиграмму и на самого себя:

За славай пёр, як на ражне,
Аж адусюль сьвістала полымя.
А слава паказала мне
Свае дзьве палавінкі голыя.