"Народная воля" № 116 (698) 29
чэрвеня 1999 года
Семен Букчин
Каждый платит по своим счетам
17 июня в Варшаве во время встречи с журналистами председатель
Союза белорусских писателей В.П.Некляев заявил о своем намерении остаться на Западе.
Спустя несколько дней состоялась эта беседа.
- Надеюсь, тебе понятно, какую волну разных толков вызвало твое заявление.
Уже в первых откликах прессы, во всяком случае, независимой, сквозит определенное
недоумение: такой бесконфликтный и даже вполне лояльный по отношению к власти
человек - и вот такое неожиданное решение... Мы как-то уже привыкли к тому, что
мир современной белорусской культуры по отношению к нынешнему режиму, условно
говоря, делится как бы на три части. Первая представлена радикально настроенной
интеллигенцией, на дух не переносящей власть Лукашенко и открыто протестующей,
в том числе и через участие в политической деятельности. Вторую можно охарактеризовать
как группу умеренной критики, которая избегает политических мотивов, но с болью
говорит и пишет об открытом пренебрежении "верхов" национальными ценностями,
белорусским языком, об утрате Беларусью своего национального облика. И, наконец,
третий слой, кстати, довольно разнообразный, ибо в нем и циничные приспособленцы,
и выжидающие молчальники, и люди, все еще надеющиеся на возможность какого-то
полезного сотрудничества с властью. По моему разумению, ты явно принадлежишь к
третьей группе. Ну а уж насчет оттенков... Одним словом, многие сегодня задают
вопрос: почему вполне благополучный литературный функционер, редактор журнала
и белорусской писательской газеты, затем руководитель Союза писателей, известный
поэт, в советские времена увенчанный премией Ленинского комсомола, а совсем недавно
получивший Государственную премию из рук Лукашенко, решился на такой поступок?
Тем более что многое в нашей нынешней жизни уже давно было более чем понятно,
я имею в виду и отношение власти ко всему белорусскому, и наше абсолютное бесправие,
и полное попрание элементарной демократии, и жесточайшие преследования осмеливающихся
открыто высказывать свое несогласие с режимом, неправедные суды, тюрьмы с политзаключенными,
которых представляют как уголовников, наконец, таинственные исчезновения известных
людей, пришедших в столкновение с режимом... А ты, получается, только сейчас все
это увидел?
- Мне и самому в этом не просто разобраться... Вдруг к горлу подошло - все,
хватит, больше не могу... Хотя я никогда не был человеком борьбы, человеком каких-то
революционных порывов. Есть люди, чувствующие себя комфортно в борьбе, на митинге,
в политике. Я не из их числа. Еще во времена перестройки, когда поднималась волна
белорусского возрождения, мне приходилось и выступать, и писать на эту тему, но
постоянно присутствовало чувство, что политика - это напрочь не мое. Может, потому,
что я больше эволюционный, нежели революционный человек. Когда Лукашенко пришел
к власти, мне казалось, что не все еще безнадежно, можно будет что-то полезное
делать для нашей культуры. В этом меня убеждало и его окружение, в котором я видел
достаточно приличных людей, таких как Виктор Гончар, Дмитрий Булахов, Анатолий
Лебедько...
- Но они ведь уже давно в оппозиции. Не год и не два...
- Они открыто занимались политикой, а не литературой. В этом существенная разница.
Да, крах ожиданий, связанных с приходом Лукашенко, произошел не сегодня. И не
сегодня перед многими людьми встала проблема выбора. Я понял, что эта власть отнюдь
не временная, хотя многие бегали с флагами и кричали, что она вот-вот падет. Наше
поколение формировалось в советские, как теперь говорят, тоталитарные времена.
Но, как ни странно, тогда существовало то, что называется культурой. Существовала
литература, то, чем я, как и ты, на прямую занимался. Я никогда не смогу забыть
переполненные залы, стадионы, куда люди приходили, чтобы слушать стихи. Я убеждал
себя, что мое дело - созидать, разрушителей и без меня хватит. Одним словом, я
понял, что кто-то должен всерьез заниматься нашей культурой...
- Ты решил вернуть времена массовых поэтических вечеров? Но ведь на дворе
давно другая погода.
- Я не так наивен. Конечно, времена переменились. Но не всем же идти в политику,
в революцию! Кто-то должен был заниматься и своим профессиональным делом, помогать
выжить белорусской литературе, нашему языку в этих кошмарных условиях.
- Но чтобы осуществить это - нужно изменить условия! Другого пути нет. Вещь,
казалось бы, очевидная...
- В том-то и дело, что мне пришлось на собственном опыте убедиться, что означает
включение национальной культуры, национального языка в сферу антинациональной
по сути политики. Я никогда не думал, что водораздел у нас дойдет до такого, что
само пользование белорусским языком уже будет означать твою принадлежность к оппозиции.
И я, может быть, чересчур самонадеянно решил, что вот таким крепким ребятам, как,
скажем, тот же Гончар, не удалось повлиять на власть, а у меня получится. Эту
линию - отстаивания интересов нашей национальной культуры - я проводил, когда
был редактором журнала "Крынiца", а затем одновременно и редактором
газеты "Лiтаратура i мастацтва". Естественно, мне пришлось пойти на
достаточно тесные контакты с властью, поскольку у нас приватизация в сфере прессы
не состоялась, и ранее выходившие газеты и журналы по-прежнему состояли на государственной
дотации.
- Но одно дело быть редактором журнала и газеты и совсем другое - стать
председателем Союза писателей. Произошло это года полтора назад... Учитывая наши
традиции, ты оказался вроде как в кресле министра по делам литературы.
- Знаешь, если бы дело происходило лет десять назад, я бы с тобой согласился.
Тогда все проводилось в согласии с ЦК КПБ, должность эту сопровождала необходимая
атрибутика. Сегодня писательский союз - действительно общественная организация.
- Но власть-то нынешняя эту старую привязку понимает не меньше, чем прежняя.
А, может, даже и больше, поскольку она дает деньги на содержание хотя бы аппарата
союза.
- Да, здесь нас, конечно, особенно крепко привязали после того, как отняли
собственность, я имею в виду прежде всего наш Дом литератора. Аренда его помещений
давала Союзу писателей средства, и можно было как-то существовать. Тем не менее
на союз многие продолжали надеяться, особенно старые литераторы. Ведь случалось,
что и похоронить человека было не на что... И приходили, и просили... А что мы
могли? Сброситься на венок? И нужно было эти проблемы решать. Но это, скажем так,
материальный ряд. Гораздо существеннее то, что происходило с национальной культурой
и чему нужно было противостоять. Ну представь себе, что на встрече президента
с писателями сотрудники администрации поставили таблички с нашими фамилиями, написанными
по-русски. В общем, эта тенденция - выживания, вытеснения белорусского языка -
стала открыто превращаться в государственную политику.
- Но когда ты пришел на должность руководителя союза, эта политика была
уже, что называется, в самом расцвете. Все акценты были расставлены. И на что
ты, собственно, надеялся? Ты собирался всерьез развернуть эту махину в обратном
направлении?
- Во всяком случае, мне хотелось замедлить эти процессы. И что-то сделать удалось.
Может быть, если бы не определенные усилия со стороны союза, то уже сегодня школьники
изучали бы белорусский язык как иностранный. И тогда вообще вопрос с белорусской
литературой в школах был бы закрыт. Да, мы по-своему воздействовали на Министерство
культуры, на Министерство образования, объясняли, спорили, доказывали...
- И что - ваши оппоненты были так сговорчивы?
- Мне казалось, что если подвинуть в сторону такого главного антибелоруса в
ближайшем окружении Лукашенко, каким является вице-премьер Владимир Заметалин,
то многое у нас может получиться. Для начала решил выяснить прочность его положения.
Дело в том, что Заметалина многие из окружения президента, в правительстве, мягко
говоря, не любят. И год назад, уже будучи председателем Союза писателей, я решил
выступить на парламентских слушаниях по культуре, где присутствовало руководство
страны, и откровенно рассказать о механизмах антибелорусской политики, которые
запускает Заметалин. Решение базировалось именно на том факте, что многие из белорусского
руководства при встречах со мной открыто выражали свое презрение по отношению
к этому "архирусскому" деятелю. Но после выступления выяснилось, что
одно дело сочувственно пожимать руку в кулуарах и совсем другое - выразить открытую
поддержку. Чиновники знали, что за спиной Заметалина стоит Лукашенко и поостереглись
поддержать меня. С этого времени началось наше открытое противостояние, мое и
Заметалина как вице-премьера, курирующего вопросы культуры. Тут-то я и ощутил
всю силу машины авторитарной власти, ее возможности давить и уничтожать. Оставался
один выход - обращение к президенту. И в августе прошлого года состоялась памятная
многим встреча президента с правлением Союза писателей. То, что Лукашенко не намерен
сдавать Заметалина, обнаружилось сразу же в реакции президента на выступление
Геннадия Буравкина, который в достаточно резкой форме обрисовал положение национальной
культуры и мрачную роль в ее нынешней судьбе полковника Заметалина. Лукашенко
в ответ заявил, что Заметалин ему нужен "для равновесия". Собственно,
тогда-то и стало ясно, что больше рассчитывать не на что и не на кого.
- Ну, и следующим этапом развития конфликта, видимо, стало заявление правления
Союза писателей в январе этого года, осуждающее президентский курс на объединение
Беларуси с Россией в одно государство.
- Реакция на это заявление со стороны власти была особенно болезненной.
- Еще бы! Коллективка!
- Что ты имеешь в виду?
- Видишь, как ты далек был от советских реалий. Одно дело - индивидуальное
выступление наперекор системе и совсем другое - коллективка, текст, под которым
стоит несколько подписей. Коллективка всегда расценивалась советской властью или,
как у нас говорят, органами как более серьезное прегрешение. А в Беларуси среди
прочих сохранилась и эта традиция... Ты организовал коллективку...
- Скорее, я поддержал ее. Но, повторяю, реакция была очень острой. Буквально
через неделю Лукашенко на совещании президентской "вертикали" уже грозил
в свойственном ему духе: "Мы с этими писателями еще разберемся!" Но
могли ли мы в Союзе писателей промолчать, когда каждому нормальному человеку ясно,
что Союз Беларуси и России, как его ни подавай, - федерация, конфедерация, по
сути означает поглощение Беларуси Россией.
- Выходит, жизнь заставила тебя, человека, сторонившегося политики, занять
вполне определенную политическую позицию.
- Видишь ли, мне выпала такая карта - стать белорусским поэтом. Хотя иной раз
думалось, что, может, лучше было бы быть поэтом китайским или японским. Помнишь,
у Андерсена одна из сказок начинается так: "В Японии, дружок, живут японцы
и император у них японский..." Или это он про китайцев... Но и с китайцами
все ясно и понятно. А у нас - кто живет и кто император? Во всяком случае, государственная
политика не свидетельствует о том, что дело происходит в Беларуси. Об этом мы
и сказали. Ну и власть, соответственно, отреагировала. Не могли нам простить того,
что после той самой встречи с президентом, где, несмотря на явные противоречия,
внешне было достигнуто какое-то соглашение, по крайней мере, по вопросам материального
порядка, после того, как председатель союза получил госпремию, произошел такой
вот бунт на корабле. Ну, а какое у нас обычно следует наказание? Открыто по политическим
мотивам у нас еще не сажают. Начинаются финансовые проверки, надо человека подвести
под статью, дабы показать всем, что бунтует не человек, у которого есть двои взгляды,
а уголовник. Стали трясти журнал "Крынiца", комиссий из самых разных
органов - Комитета государственного контроля, КРУ, налоговой инспекции, Комитета
по печати...
- Тебе, как редактору, представили акт проверки с указанием каких-то нарушений,
злоупотреблений?
- Был такой акт, но я его не подписывал, да и не мог этого сделать, поскольку
к тому времени Комитет по печати не заключил со мной контракт как с главным редактором
журнала; к тому же во время проверок я находился в больнице.
- Но какие-то нарушения были зафиксированы проверяющими?
- Ну, а как ты думаешь: для чего они пришли? Да еще такой серьезной компанией...
Ну зафиксировал и, что я, как редактор, какое-то время получал зарплату и в "Крынiце"
и в газете "Лiтаратура i мастацтва". Хотя, в общем, это совмещение было
согласовано. Предъявили претензии к выплатам гонорара, к ценам на бумагу и полиграфию...
Но этого оказалось недостаточно. Поэтому проверки идут и по сей день.
- Можно ли сказать, что на сегодняшний день власти в Минске располагают
каким-то документом, в котором лично к тебе предъявляются определенные финансовые
претензии?
- Не сомневаюсь в этом.
- Ты можешь сказать, о каких суммах идет речь?
- Нет, потому что я не видел этого документа. Мне его не показали.
- Откуда же тогда известно, что тебя обвиняют в каких-то злоупотреблениях?
- Мне постоянно поступали сигналы, что вот, мол, погоди, еще немного - и тебя
накроют. Все это тянулось четыре месяца... Можно подумать, что это какое-то крупное
предприятие, а не редакция из пятнадцати человек. Наконец, перед моим отпуском
очередные проверяющие обнаружили, что в редакции на двери специальной комнаты,
где хранились документы, сорвана пломба, а бумаги исчезли. Встал вопрос: кому
нужно было похищать уже отработанные, скопированные и вошедшие в материалы проверки
документы? Я поинтересовался у компетентных людей по поводу того, что бы это могло
означать. Мне сказали: вот тебя-то сейчас и обвинят в хищении этих документов.
Соответственно, могут теперь обвинить и в каких угодно злоупотреблениях. Такая
модель, оказывается, уже давно отработана на практике. Это случилось около месяца
назад.
- Короче, засветила тюрьма... У тебя уже тогда зароились мысли о том, что,
если не хочешь разделить судьбу Старовойтова, Климова, Чигиря, нужно оставить
страну, попросту говоря, бежать из нее?
- Нет, о бегстве из Беларуси я вообще не думал. И когда уезжал в Польшу, не
думал об эмиграции. Хотя рано утром ко мне пришел человек, располагающий более
чем точной информацией, и сказал: "Принято решение тебя изолировать".
- Извини, я ничего не понимаю. Ты что, после такого известия ехал в Варшаву,
за шестьсот километров, пива здешнего попить?
- Пиво и в Минске не хуже... Но выдалась случайная возможность оказаться в
безопасном месте и подумать, обмыслить, что называется, ситуацию. Ну пойми, было
трудно поверить в то, что мне грозит арест. В Минске я был в таком состоянии,
что уже не мог реально оценивать происходящее. Я человек неполитической биографии
и свыкнуться с мыслью, что политика ворвалась в мою жизнь и переломила ее, мне
до сих пор невероятно сложно. Осознание того, что это все-таки случилось, пришло
здесь, в Варшаве, когда я получил подтверждение информации, что мой арест предопределен.
- Ты пересек границу шестого июня. А когда к тебе поступила эта информация?
- Ровно через неделю.
- Российское агентство ИТАР-ТАСС распространило информацию, что ты попросил
в Польше политическое убежище. Но, насколько мне известно, согласно польским законам,
такое обращение следует сделать в течение двадцати четырех часов после пересечения
границы. Ты знал об этом?
- Знал. Но я не собирался просить политического убежища.
- И сейчас не собираешься этого делать?
- Сейчас это неизбежно. Я пришел к убеждению о необходимости этого шага. О
возвращении домой пока не может быть и речи. Я хотя и болен, но не на голову.
Винникова находилась за границей, когда было принято решение об ее аресте. Ей
передали весточку: ну что ты, Тамара, мы тебя любим, ценим, ждем не дождемся,
ты у нас тут кандидат в премьер-министры. Она вернулась, и теперь ее нет нигде..
Нет, торги уже кончились, я сейчас плачу по собственным счетам. Разлукой с родными,
с друзьями... Плачу за приближенность к власти, за иллюзии или за что-то другое,
как бы оно ни называлось... Помнишь пушкинское: "Близ царя - близ смерти".
Дорогой всевозможных компромиссов - больших, малых - я подошел к тому нравственному
рубежу, переступить который невозможно.
Варшава. 24 июня
|
