Евтушенко о Владимире Некляеве

« ДУМАТЬ ТАК ,  ЧТОБЫ ВСЕ ВОЗВЫШАЛИСЬ . . .  »

 

О  шестидесятнике   Владимире  Некляеве
Недавно у одного поэта я вычитал повеселившую меня фан-
тазию: прижизненно опароходивать своих современников.
В его снах наяву величаво проплывают в виде океанских лайне-
ров, парусников и даже, кажется, крейсеров все его соратники
по литературной тусовке, превращенные в мощную флотилию.
Не хватает только атомных подводных лодок с именами поэтов.
А вот когда я читал рукопись новой книги Владимира Некляева,
я увидел не доходное или смертоносное плавсредство, символи-
зирующее поэта, а, слава Богу, просто-напросто живого челове-
ка, одиноко плывущего в море. Человека, может быть, скинутого
кем-то с борта, или спрыгнувшего по собственной воле — лишь
бы не оставаться с осточертевшей ему командой. И теперь он
плывет, выбиваясь из сил, но не сдаваясь разгулявшимся волнам
и отплевываясь от масляной пленки пополам с соленой до тош-
ноты водой, — лишь бы доплыть до родного берега.
У Некляева есть две пронзительных строки, которые могли
бы стать главной темой философской диссертации, если бы у нас
(я имею в виду все человечество) были настоящие философы:
Он знает слишком много, чтобы выжить.
Он знает мало, чтобы умереть.
Это и о себе, и о своем поколении, о котором, я надеюсь, ему
суждено еще многое написать — и не только в стихах, но и в про-
зе. Он еще внутренне молод — и ему есть, что рассказать миру.
Мальчику из белорусского городка Сморгонь, сыну на все
руки мастера-механика Прокопа Некляева выпала судьба ро-
диться в СССР — в уникальном обществе, которое само себя
называло социализмом, а на самом деле стало псевдонимом
гибрида государственного капитализма с замаскированной мо-
нархией и Сталиным как самодержцем. Было бы все проще, если
бы население СССР делилось на тех, кто обманывали, и на тех,
кого обманывали. Но многие ставшие обманывателями сначала
были обмануты сами. Володя Некляев, как впрочем и я, далеко
не сразу пришел к другому пониманию истории, влюбленно чи-
тая в школе наизусть вместе с белорусской классикой и «Стихи
о Советском Паспорте» Маяковского, и «Думу про Опанаса» Ба-
грицкого, и «Гренаду» Светлова. Трагедия этих талантливейших
поэтов в том, что они осознали слишком поздно что петрововод-
кинский красный конь идеализма был, в конце концов, зауздан
циниками и приучен к кровавой пище вместо пахучей свежей
травы с голубыми колокольчиками. Он бил копытами, пожирая
всех других породистых коней любого цвета, включая уже нико-
го не спасающий красный цвет.
В пятьдесят шестом году, когда Хрущев впервые с государ-
ственной трибуны назвал Сталина убийцей, Некляеву было все-
го десять лет, и ему было трудно понять, почему были так по-
трясены его родители. Но позволю себе догадку, что в 1961 году,
когда ему исполнилось пятнадцать, его мама, Анастасия Магер,
принесла домой вышедший в «Литературке» «Бабий Яр» и дала
ему прочитать, потому что это было стихотворение, которое
прочли все в стране — даже у них в Сморгони. Когда я познако-
мился в конце шестидесятых с еще совсем молодым Некляевым,
он буквально засыпал меня цитатами из поэзии шестидесятни-
ков, ища в них ответы на мучившие его внутренние вопросы. Он
понял одно: Родине надо помочь — поэзией, в чье гражданское
предназначение он поверил навсегда, став новым патриотом по
Чаадаеву — с открытыми глазами. С неподдельным романтиче-
ским энтузиазмом, закончив техникум связи в Минске, он по-
ехал работать по своей специальности в Сибирь, где в то время
комсомольцы-добровольцы растаскивали колючую проволоку
бывших лагерей, и однажды оказался на станции Тайшет, ря-
дышком с моей станцией Зима. Сейчас это невообразимо пред-
ставить, но ведь и Белла Ахмадулина самым искренним образом
когда-то поехала на целину. После распада СССР, ошеломившего
всех, Некляев оказался в Беларуси, напоминающей  одинокий со-
ветский островок с политически прямолинейной патриархаль-
ностью, с аграрными успехами, с открытым наконец-то музеем
Шагала в Витебске, с процветающим там же интернациональ-
ным фестивалем песни — и с традиционным гостеприимством
ко всем: от русских гостей до израильских. Некляеву и другим
белорусским интеллигентам хотелось скоростного развития де-
мократии, но это вызвало — увы! — конфронтацию с властями.
К несчастью, ни белорусские власти, ни многие крупнейшие бе-
лорусские писатели не нашли общего языка как сограждане. Ду-
маю, что негативную роль в этом сыграли и агрессивные упер-
тые националисты, к которым Некляев не относится. Он всегда
пытался объединять людей во имя взаимопонимания, а не разъ-
единять — и много сделал для этого, став председателем Союза
писателей Беларуси.
Но в 1999 году он не выдержал неумения интеллигенции
подчинять свое самолюбие интересам солидарности при угро-
жающе нарастающей недоброжелательности бюрократии
и уехал в Польшу, а затем в Финляндию. Быков, ветеран войны
с немцами, парадоксально оказался сначала в Финляндии, а по-
том и в Германии. Владимир Некляев не мог в конце концов
не вернуться — это было бы против всех его стихов и надежд,
и он вернулся и слепил воедино свое намучившееся сердце, как
блуждавший с ним по белу свету кусочек его родной Беларуси,
с остальной родимой ему землей. Вернувшись, он привез с собой
эту книгу стихов, часть которых написана в его скитаниях. Это
сильная и чистая книга — иногда исповедальная, иногда прит-
чево-фольклорная, но всегда полная желания добра людям. Она
по-народному метафорична, но не опрощена до примитивизма
вседоступности и одновременно не отягощена напускной эли-
тарностью. Чего в ней нет, так это стеба и любых других причин-
далов и прибамбасов модного сейчас маргинального цинизма.
Некляеву удаются и лирические мягкие миниатюры, как напри-
мер, насквозь просветленное нежностью крошечное стихотво-
рение о женщине, моющей окно, и резкие, ошарашивающие та-
кой редкой в нынешней поэзии страстностью поэмы. Такие, как
«Маланка». У Некляева воспевается не геройская «упертость»
славянского характера в его радостной готовности в кого-то
ткнуть пальцем: вот кто виноват! — а благословенная упертость
в замораживании собственного пальца, чтобы не опустить его
вниз патрицианским высокомерным движением, требующим
гибели гладиатора. Во многих стихах он застывает в прекрасной
нерешительности назвать повинным во всем неповинного…
Книга, может быть, порой, слишком грустная? Но высказан-
ная боль — это пуля, которая уже просвистела мимо твоего ви-
ска. Произнесение — это все-таки это лучший способ вывести
грусть из души, избавиться от нехороших подсказок забравшего-
ся иногда в нас заранее разочарованного всем на свете человеч-
ка. Я заметил, что даже когда у Некляева улыбается лицо, глаза
не улыбаются. Но это вовсе не означает, что он не способен ра-
доваться. Он просто-напросто еще не готов к Большой Радости,
к Главной Радости, и гадает, в чем она.
А я уже позволил себе догадаться, в чем она может быть для
тебя — в твоей необходимости Родине, Володя! И если даже
тебе не удастся добиться этого на государственном поле дея-
тельности, то им может стать и просто поле, белорусское поле,
которое ты можешь написать так же высоко и всенародно, как
Ян Френкель и Инна Гофф написали «Поле, русское поле…» —
и это тоже будет великой гражданственностью. У тебя такой
талант, который не то что букет, а просто букетище разноо-
бразных будущих побед, которым ты, как веником, можешь вы-
мести немало зла с матушки-Земли, уж раз тебе так неймется
бороться со злом. Но только не заставляй себя насильно быть
«ассенизатором и водовозом», как необдуманно самозавербо-
вался на такую поденщину наш общий любимец Маяковский,
ошибки которого не дай Бог нам повторять, а особенно его не-
осторожное самопредсказание «с точкой пули в самом конце».
Многоталантие заслуживает многоточия, а не точки, Володя.
Это ведь твои замечательные стихи, а не чьи-то в новой руко-
писи, а в них всего-то восемь строк. Но зато каких! Начинаешь
ты, правда, несколько приугрюмленно:
Все поддельно, и любовь поддельна!
В никуда глаза твои глядят.
Мы сидим угрюмо и отдельно,
как в ночных троллейбусах сидят.
Здорово, точно подмечено, и главное — вовремя. А потом
я и подумал: «Ну неужто так уж во всех троллейбусах — все и от-
дельны, и угрюмы? А что же делать с окуджавовским троллейбу-
сом — он же вечен. Он будет даже тогда, когда троллейбусов не
будет. Сама песня его еще на-до-о-олго станет тем самым трол-
лейбусом, который кружит, «чтоб всех подобрать потерпевших
в ночи, крушенье, крушенье». А раз так, Володя, то и крушений
никаких непоправимых с нами не должно случиться! Дай-ка
я смахну с твоего настрадавшегося лица невеселую тень цитатой
Альбера Камю «Любая стена — это дверь». Так что ни для каких
плохих настроений повода нет.
Я на одном выступлении после смерти Вознесенского как-то
дал маху — захотелось, чтобы и меня пожалели, что ли (ноющее
делать легко, как некогда сказал В. М.), да и сманерничал этаким
образом: «Как парадоксально, что из всей плеяды шестидесят-
ников остались в конце концов только Белла да я». А ты–то кто,
Володя, разве не шестидесятник белорусский, только чуть-чуть
припоздалый, ну и держись ишо дольше, чем я, — это я для тебя
по-тайшетски. А что за шестидесятник без «надежда, я вернусь,
когда…»? Вон какая у тебя вторая строфа с неожиданным высве-
тившимся изнутри ее В. М.: «Это было с бойцами или страной,
или в сердце было моем»:
Это происходит не со мною.
Это происходит не с тобой.
Это происходит со страною.
Родиной. Отечеством. Судьбой.
У тебя есть очень хороший притчевый фрагмент в «Колесе
обозрения» — метафорический разговор с дочкой.
И она привела меня в парк.
Мы купили билеты
И сели в зеленую люльку.
— Колесо твое будет катиться? —
Спросил я.
Она промолчала в ответ.
— Или будет крутиться? —
Спросил я.
— Нет, — Ева сказала. —
На моем колесе
Будем мы
Возвышаться.
Возвышались мы плавно —
И вниз уплывали деревья.
— Значит, можно возвыситься, видя,
Что кто—то становится ниже,
Или думая так? —
я спросил.
— Нет, — сказала она. —
Возвышаться — так вовсе не думать.
Думай так, чтобы все возвышались.
Вот она — зашифрованная цель Некляева: думать так, чтобы
все возвышались.
Человек, написавший это, вне зависимости от того, станет или
не станет политиком, чтобы он ни делал, все равно будет граж-
данином. Ты никогда не был так напряжен, Володя, как сейчас, —
потому что для тебя много означает, нужен ты своей родине или
не нужен. А тут ты волнуешься зря. Если тебе она окажет дове-
рие на гражданском поприще, не подводи. Но любой белый чист
бумаги перед тобой — это всегда тоже гражданское поприще.
Все, что с тобой произошло, обошлось тебе дорого.
Что–то перегорело в тебе. Но что-то иное возродилось.
Я надеюсь, что то же самое возрождение случится и со всеми
интеллигенциями мира. Деинтеллектуализация власти, падение
эстетического вкуса масс отражается и на тех, кого выбирают
править государствами. Это проблема глобальная. Формальное
образование, как бы предполагающее культуру, на самом деле
не гарантирует культуры человеческого поведения, основа кото-
рого совесть, а вовсе не беспорядочная информационная свалка.
Значение писательского слова будет возрастать, если, конечно,
писатели будут понимать, что они необходимы — каждый в сво-
ей стране, и все вместе — во человечестве.
Несмотря на страшные человеческие потери во время Вто-
рой мировой, когда партизанила и моя белорусская бабка Ган-
на в Полесье, на все потери от сталинского террора, когда среди
стольких жертв был и мой дед Ермолай Наумович Евтушенко, —
русская и белорусская интеллигенция, к их чести, все-таки вы-
жили не за счет потери совести. А благодаря тому, что произве-
дения Василя Быкова, Алеся Адамовича, Светланы Алексиевич,
Рыгора Бородулина, Аркадия Кулешова, Владимира Некляева
были и остаются воплощением совести народной. Не забудем,
что все эти писатели были авторами «Нового мира» при редак-
торстве Твардовского и являлись его моральной опорой как поч-
ти земляки и единомышленники. Я, в свою очередь, никогда не
забуду, что мою поэму «Под кожей Статуи Свободы», зарезанную
цензурой в Москве и Ленинграде, рискнул напечатать в журнале
«Неман» именно белорус Андрей Макаенок.
В нашей Антологии русской поэзии мы уже напечатали на-
писанные по-русски стихи Шевченко, а также новый перевод
«Заповита», вызвавший сердечные отклики шевченковедов на
Украине. Я решил включить в антологию «Десять веков рус-
ской поэзии» и стихи белоруса Владимира Некляева. Сегодня
для многих мерило успеха — это всего-навсего власть и деньги,
а совесть — нечто беспокойное, некомфортное. Ну что ж, чтобы
быть совестливым — нужно обладать партизанским бесстраши-
ем. А этого белорусам не занимать. Поэт и в Беларуси, это тоже
больше, чем поэт.
Е в г е н и й   Е в т  у  ш е н к о

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *